Единственная высота - Феликс Сузин

— Не могу тебя больше видеть, Дагиров, — сказал он. — Глупо это. Понимаешь, глупо. Десять лет тебя учили в школе, три года в институте, и все для того, чтобы ты взял винтовку и пошел кричать «ура!». Не-ет! Народ понимает, Сталин понимает, что хоть и война, а стране нужны будут ученые люди. И армии, кстати, тоже. Доучись и иди воюй. — Он закурил и задумался. — Молодой ты, горячий, думаешь, на тебя войны не хватит. Ох, милый, хватит! На всех по горлышко! Иди кончай институт, успеешь еще все ордена-медали получить… а может, и пулю. Одной храбрости мало, нужно умение. Вот пока его у тебя не будет — и цена тебе грош…

Война прихватила Дагирова раньше. Заняв Украину, враг неожиданно прорвался к югу. Участь города была предрешена. Институт спешно эвакуировался, но тонкая нить единственной железной дороги вскоре была порвана. Перегруженные машины вязли в липкой осенней грязи, моторы заклинивало от перегрева.

Дагирову не повезло. Сразу за городом бесконечная лента машин и повозок была разорвана хищными зубами «юнкерсов». Первая же зажигалка угодила прямо в машину, он еле успел выскочить.

Потянулись унылые дни пешего хода. К концу недели голодный, мокрый, весь в грязи, Дагиров наткнулся на госпиталь и упросил начальника взять его хотя бы санитаром. Хотя бы временно. Все-таки он — медик.

Раненых было много, и лишние мужские руки, тем более хоть немного знакомые с ремеслом врачевания, очень пригодились. Поэтому начальство не торопилось избавиться от Дагирова, а сам он был этому рад: в тяжкое для Родины время он помогал ей.

Теперь он был здесь своим человеком, незаменимой правой рукой самого Диамандиди, главного хирурга!

— Сестричка! — крикнул один из солдат-грузчиков и поманил Дагирова. — Помог бы, что ли, ящики мантулить, а то мы хребтину гнем, а ты — вон какой вымахал! — стоишь и командуешь. Энти ящики в самый раз по тебе. Или ты и впрямь сестра медицинская? Тогда обними меня покрепче.

Все дружно захохотали, но Дагиров не обратил внимания: важно было не забыть какую-нибудь укладку.

На крыльцо школы вышел начальник госпиталя. Сняв с бритой головы шапку, он тревожно посмотрел на небо. Небо было чистое, спокойное, безоблачное, и это еще больше усилило его тревогу. Немецкие бомбардировщики бомбили аккуратно, в одно и то же время. Сейчас у них, наверное, обеденный перерыв, а после… Ничего не стоит засечь госпиталь в этой плоской открытой степи. Да и поселок, безусловно, нанесен на карту.

— Давай, ребята, пошевеливайся! — крикнул он, переступая с ноги на ногу; тугие хромовые сапожки приятно поскрипывали. — Давай, давай скорее. К вечеру надо быть за шестьдесят километров отсюда. — И кинулся к пожилому лейтенанту-начхозу: — А автоклавы не забыли? На прошлой неделе, помните, один оставили, пришлось возвращаться.

В этот момент у ворот остановилась заезженная вконец полуторка с оторванным крылом. Мотор хрипел, из радиатора била струйка пара. Из кузова спрыгнули четверо бойцов в шинелях с поднятыми воротниками и в пилотках, натянутых на самые уши. Видно, их здорово продуло в дороге. Разминаясь, кашляя, они стали выбивать железные задвижки, чтобы открыть борт. Из кабины вылез офицер и зашагал прямо через двор, не обращая внимания на грязь. Вместо шинели на нем ватник, туго перетянутый ремнем; верхняя пуговица расстегнута, виднелись три кубика на петлицах. Ватник прикрывала камуфляжная плащ-палатка, и, когда офицер подошел поближе, Дагиров увидел, что глаза у него как пятна на плащ-палатке: один — желтый, другой — зеленый.

Подойдя к крыльцу, он небрежно бросил руку к козырьку и, безошибочно определив старшего, обратился к начальнику госпиталя:

— Старший лейтенант Аверин. Командир разведроты. — Он на мгновение умолк, как бы ожидая какой-то реакции, и, ничего не услышав, продолжал недовольным тоном: — Раненого вам привез. Сержант мой. Золотой парень. Если бы не он, ходить моей жене в черном платочке. — Аверин сделал паузу, оглянулся на машину. — Вот накрыло миной. Еле довезли. Вы уж давайте поскорее, измучился парень.

Начальник госпиталя сдвинул белесые брови на полном лице.

— А не надо было сюда, не надо. Ведь везли мимо медсанбата, там бы все сделали за милую душу. Так нет, все хотят по-своему, все по-своему. А госпиталя уже нет, свернулся госпиталь… Да вы что, не понимаете меня, лейтенант?! — закричал он плачущим голосом, видя, как четверо красноармейцев осторожно несут снятую с какого-то сарая дверь с уложенным на ней сержантом. — Не понимаете, что ли?! Не можем мы его принять, не можем! Сейчас перевяжут, и везите в медсанбат.

Лицо Аверина покрылось красными пятнами. Правая рука скользнула вниз, на ремень, кулак сжался до побеления.

— Сашу… вы… сейчас же… — он говорил медленно, с трудом выдавливая слова. — Иначе… — Он рванул шнурок, и плащ-палатка, соскользнув, упала на землю. — И чтоб все как надо… А не то… — Он схватил начальника госпиталя за грудки…

Тот, отпихивая Аверина, закричал, обращаясь почему-то к Дагирову:

— Ну, чего смотришь? Держи его, держи! Не видишь — ненормальный.

Оторопевший Дагиров не двигался с места.

Почувствовав неладное, с машины соскочили еще двое бойцов и побежали через двор к своему командиру.

Неизвестно, чем бы кончился этот спор, но дверь распахнулась, и во двор вышел главный хирург, Кирилл Спиридонович. Увидев, что незнакомый офицер трясет, как грушу, его непосредственного начальника, с неожиданной для его полного тела легкостью подскочил и с силой оттолкнул Аверина.

— Ты чего это, варяг, разбушевался? — сказал он дружелюбно. (Варягами у него были все без исключения — от пожилого фельдшера приемного отделения до девятнадцатилетних санитарок.) — Откуда это такой буйный?

— Безобразие какое! — выкрикнул начальник госпиталя тонким голосом. Он все пытался застегнуть дрожащими пальцами гимнастерку, не замечая, что пуговицы оторваны. — Безобразие! Я этого так не оставлю. Дурак какой-то, не понимает, что не можем, не мо-жем мы принять их раненого.

Кирилл Спиридонович живо повернулся.

— Раненого? Почему ж не можем? А ну рассказывай, варяг, — обратился он к старшему лейтенанту, и тот, дергая ртом, стал рассказывать.

Дагиров, не отрываясь, следил за тем, как Кирилл Спиридонович, слушая, согласно кивает головой и тихонько посвистывает, а лицо его, подвижное и живое, то расцветает в улыбке, то мрачнеет. Он был влюблен в главного хирурга. Таким, по его мнению, должен быть настоящий человек.

Кирилл Спиридонович, хоть и был главным хирургом госпиталя, не производил серьезного впечатления. С шуточками-прибауточками, беззлобно подначивая сестер и врачей, осматривал он больных, делал обходы, а во время самых сложных, доступных только ему, операций насвистывал мелодии из оперетт. И по утрам, несмотря на бессонную ночь, выходил неизменно выбритым, благоухающим «Шипром», с новым анекдотом в запасе. Является ли сугубая серьезность обязательным качеством врача, можно, пожалуй, поспорить, но хирург он был от бога. А как-то под утро, расслабившись после чая, Кирилл Спиридонович вынул из бумажника фотографию младенца с еще бессмысленным взглядом и сказал сухим пергаментным голосом, без обычной улыбки: «Сын Спиро. Пять лет не видел». Дагиров не понял: почему пять, когда война длится всего год? Позже он узнал, что в жизни Кирилла Спиридоновича был черный период — он лишился и привычного комфорта, и клиники. Неизвестно, как сложилась бы его жизнь дальше, но в первый же день войны он пришел к начальнику лагеря и сказал: «Если я враг — расстреляйте, если нет — мое место на фронте». Так он попал на фронт.

Выслушав старшего лейтенанта, Кирилл Спиридонович как-то странно поглядел на начальника госпиталя, будто впервые его увидел, и сказал, обращаясь не к нему, а к Дагирову:

— Вот что, Боря, сними нужные укладки и организуй по-быстрому перевязку. — Он повернулся к Аверину: — Сейчас перевяжем и решим, что делать.

Через полчаса раненый лежал в перевязочной. За это время его успели обмыть, согреть, сделать рентгеновский снимок, ввести морфий, и сейчас он дремал, уткнувшись щекой в руку стоявшего возле головы Аверина. Дагиров возился у складного перевязочного стола, готовил салфетки, инструменты, новокаин.

— Какой красавец! — залюбовался Кирилл Спиридонович.

Надо сказать, его восхищение имело несколько специфический оттенок. Лицо раненого нельзя было назвать красивым — обычное мужское лицо с крупным носом, тенями под глазами и запавшими щеками. Но зато фигуре мог бы позавидовать танцовщик. Каждая мышца была как будто прочерчена резцом скульптора.

— Мастер спорта, — с горечью произнес Аверин. — Какой бегун был!

Кирилл Спиридонович оглянулся на него, на сидевших в коридоре возле стены разведчиков.

— Э-э, так не пойдет. Мы не артисты, при зрителях не работаем. Знаете что, варяг, берите своих ребят и идите все на кухню, поешьте горячего. — Он обратился к проходившему мимо фельдшеру: — Передайте, пожалуйста, чтобы их накормили.