Валдайские колокольцы - Марк Ефетов

А тут весной выяснилось: нет у меня больше сил с Мишкой проводить все дни. Хоть и привык я к нему, полюбил Мишку, а чувствую — надо оторвать его от себя, отдать куда-нибудь. Ведь и моя работа может получить такую оценку, как у Славки в первые дни после приезда из Валдая. Что с того, что мне отметок не ставят: бывает и похуже, чем отметка.

Нет, как ни тяжело, а пришла пора расстаться с Мишкой. Кстати, и характер у него начал меняться. Бывал он, конечно, и прежним игривым Мишкой, но появились у него замашки большого медведя. Он вырывал теперь не только вилку из штепселя и голову у куклы, а все, что ни попадало ему в когти, рвал и грыз: кожаную ручку от чемодана, диванную подушку и даже, вероятно, очень невкусные галоши. Были, правда, у Мишки и достижения. Он научился ходить «на ногах», а не на четвереньках. Бывало и так, что Славе удавалось заставить Мишку кувыркаться через голову. Делал он это очень потешно. По правде говоря, я видел этот Мишкин трюк только один раз. Но дома меня уверяли, что в мое отсутствие Мишка проделывал совершенно невероятные номера.

— Он очень-очень умный! — убеждала меня дочка.

А жена говорила:

— Наш Мишка особенный. Я думаю, что второго такого медвежонка на свете нет.

Должно быть, так же считали все дети нашего двора и прилегающих переулков. У меня было такое впечатление, что для них увидеть Мишку было самой большой радостью. И они любой ценой старались не отказывать себе в этой радости.

30

Когда медвежонок, а главное — его гости совсем сорвали мою работу, я окончательно решил: «Отправлю я Мишку, отправлю».

Жена и дочь слышать об этом не хотят. Когда они приходят домой, Мишка, как мохнатый шарик, катится прямо под ноги и скулит по-своему, по-медвежьи: «Возьмите меня на руки!»

Только его на руки поднимут, сразу, в одно мгновение, все лицо исцелует. Лижется, ласкается, визжит от удовольствия. А ухватит палец — сосет. И еще Мишке, когда он целовал щеки, очень нравилось ухватить и сосать мочку уха. Только это было щекотно.

Ласковый был Мишка. Когда кому-нибудь из нашей семьи бывало грустно, медвежонок чувствовал это и ласкался изо всех своих медвежьих сил. А добрые глаза его при этом говорили: «Не надо грустить. Все огорчения в конце концов проходят».

И в самом деле, легче становилось на душе.

Мишка не мог выразить словами то, что, правда ведь, словами и не скажешь. Но поуркиванием, теплой своей шерсткой, которой он ласково терся, и синими бусинками глаз говорил: «Я тебя люблю».

Да, я уверен, что ни одна на свете собака или кошка не могут ласкаться так, как ласкался Мишка. Он не только терся своей пушистой шерсткой, не только поуркивал или танцевал свои медвежьи пляски, смешно переступая с ноги на ногу, что, может быть, сделает почти каждая кошка или собака. Но то — домашние животные. А медвежонок — зверь, хищник, лесной житель. Ему положено быть не другом, а врагом человека. Но Мишка был другом, и каким! — верным, разделявшим грусть и радость во всю силу своих медвежьих чувств.

Ну как с таким расстаться!

Жена говорит:

— Не отдавай Мишку. Пусть еще поживет. Летом я отпуск получу и буду с ним. А ты сможешь спокойно работать.

А дочь добавляет:

— А я после мамы отпуск возьму и тоже с ним буду…

Но это когда-то еще будет! Пока что они целый день работают, а я — то молоко Мишке подогрей, то кашей его накорми, мордочку вытри, убери после его безобразий, и все время: динь и динь — звонят и просят Мишку показать.

31

Медвежонок стал как бы членом нашей семьи. Вот посудите сами, насколько мы к нему привыкли. Случилось как-то так, что в часы Мишкиного ужина по всей квартире раздался его рев — и какой! Орет Мишка так, словно его режут.

Я открыл дверь в кухню, где жена и дочь должны были Мишку кормить, и сразу же почувствовал запах пригорелого молока.

— Что, — спрашиваю, — прозевали молоко, а он с дымком не хочет?

— Не хочет, — говорит дочка. — Мама теперь в другой кастрюле кипятит. Сейчас будет готово.

Да, сейчас! Легко сказать! Жена будто колдует над молоком, а оно и не думает закипать. А Мишка орет. Он же, известное дело, как будильник, и к тому же точнейшего хода — требует аккуратности по минутам. А тут мы опоздали с ужином на полчаса.

— Ну, как там — кипит? — спрашиваю.

— Сейчас поднимется, — говорит жена.

А дочка пока что Мишку успокаивает:

— Да помолчи ты, Мишенька, потерпи немножко. Ну, не ори так громко. Молоко, знаешь, когда над ним стоишь, всегда медленнее закипает… Ой, мама, сними — убежит.

К этому времени Мишка орал уже совсем необычно, каким-то таким немедвежьим голосом, что вынести это было выше моих сил.

Пока молоко разбавляли холодной водой и подслащивали, я взял Мишку на руки. Но он и на руках продолжал страшно рычать и так вертелся, что я его еле удерживал.

Наконец ужин был готов.

Я взял у дочери бутылочку с соской и протянул ее Мишке. А он, глупенький, так разволновался, что никак не мог ухватить соску своей пастью. Мотает головой, соска изо рта выскакивает, молоко во все стороны брызжет, а в рот не попадает. В общем, как в пословице говорится: «По усам текло, а в рот не попало».

— Мишенька, успокойся, — говорю. — Молоко — вот же оно.

Какое там! Вертится, крутится, рычит. Глотнуть никак не удается, и от этого злится еще больше.

Тогда я протянул соску дочери:

— На, держи, а я его держать буду.

Я зажал Мишкину голову между ладоней — не дал ему вертеться.

Дочка протянула медвежонку соску. Мишка причмокнул, глотнул, и вдруг по его облитой молоком мордочке покатились две большие слезы. Как же он при этом сосал: быстро-быстро, захлебываясь, с жадностью, словно боясь, что у него отнимут. А слезы текли и текли по липкой шерстке, и от них на Мишкиной физиономии образовались две блестящие полоски.

В это время я посмотрел на дочку и вижу — у нее тоже текут по лицу слезы.

— Ты что?

— Ничего.

И смеется.

— У него же, — говорю, — слезы радости. Он, бедняга, так изголодался, что, как только почувствовал теплое сладкое молоко, заплакал от счастья, А ты чего?

— Ничего. Я тоже от радости.

Да, уж что говорить: от Мишки было много радости, но были и слезы. И в конечном счете трудно сказать, чего было больше. Только в то время моя дочь никак не хотела согласиться с тем, что у Мишки есть какие бы то ни было недостатки. Она считала его безупречным во всех отношениях. Я говорил:

— Мишка разорвал мои ботинки. Видела?

— Видела. Можно подумать, что ты свои ботинки не рвешь. Вон в тумбочке полным-полно твоих рваных ботинок. Не Мишка же их разорвал.

Я говорил:

— Он разорвал все мои бумаги. Такой беспорядок наделал — жуть.

А она:

— Можно подумать, что у тебя полный порядок. Сам ведь к столу никого не подпускаешь; все там так раскидано, что глядеть страшно. А к Мише придираешься.

— А гости! — говорил я.

— Что — гости?! У тебя разве гостей не бывает? И к тебе гости приходят, и к маме, и ко мне, и к нам всем вместе. А Мише нельзя.

Что говорить: я понял, что ее не переспоришь, и замолчал.

С тех пор как появился у нас Мишка — валдайский колоколец, — кончилось мое спокойное житье. «Динь да динь» не умолкало в дверях весь день.

Вот и написал я в Валдай, Якову Павловичу. Так, мол, и так: Мишка наш жив-здоров, а как там ваша Машка? Не скучает ли по братцу?

А Яков Павлович, человек понятливый, отвечает:

Машка, спасибо, тоже жива-здорова, Галочка о ней заботится. Юра, как уроки сделает, тоже возится с Машкой. А братец ей не помешает. Вдвоем медвежатам веселее будет. Грузовая машина из Валдая в Москве будет, шофер за Мишкой заедет. Присылайте…

Получил я такое письмо, и грустно мне стало. Мишка на диване лапу вытянул, большую свою голову на нее положил — спит и посапывает. Не догадывается, что я его вроде бы предал.

32

В то утро я проснулся от яркого света. Раскрыл глаза и увидел в окне, как пролетают с крыши сосульки и, сверкнув на солнце, вдребезги разбиваются.

Звонко и радостно тикала капель. А я, проснувшись, ощутил такую грусть и тоску, что не знаю, как о ней рассказать. Может быть, это торжество природы особенно подчеркивало мое настроение. В этот ясный апрельский день, когда каток в нашем дворе превратился в зеркальный пруд, а солнечные зайчики то и дело слепили глаза, увозили Мишку. В доме раскрывали и мыли окна.

Накануне вечером мы медвежонка не мыли, чтобы дорогой он не простудился. А Мишка ведь, как известно, был такой требовательный — все ему подавай точно по часам и боже упаси пропустить срок хотя бы на несколько минут. Тут еще, как назло, Славина мама, Нина Васильевна, решила Мишку на память сфотографировать. Принесла большую, сильную фотолампу, и, как только включила ее, медвежонок: «Р-ры!» — и цап ее за ногу повыше пятки. Укусил до крови! А сам назад пятится, клыки выставил и все рычит. Огрызался и рычал, пока сильный свет не выключили.