Гитлерленд. Третий Рейх глазами обычных туристов - Эндрю Нагорски

синий костюм и «неуместный» коричневый кожаный жилет и бежевый «совершенно ужасный» тренч сверху, дешевые ботинки и старую мягкую серую шляпу. «Выглядел он довольно жалко», – писала она. Но сама личность, скрывавшаяся под этим костюмом, ей понравилась: «Это был хрупкий и застенчивый молодой человек, его голубые глаза смотрели куда-то в неведомую даль». Она повторяла, что получила шанс увидеть Гитлера «совсем с другой стороны», чем его позже видели другие. «Он был очень теплым человеком, – говорила она в интервью 1971 г. – Это было так трогательно: он явно любил детей или уж, по крайней мере, хорошо притворялся. Он отлично ладил с Эгоном». Однажды мальчик выбежал Гитлеру навстречу, но поскользнулся и стукнулся головой о его кресло. Гитлер эффектно стукнул кресло, отругав его за то, что «сделало больно хорошему мальчику Эгону». Элен вспоминает, что это её «удивило и порадовало», а мальчик потом просил гостя снова так делать при следующих визитах.

– Дядя Дольф, пожалуйста, стукните это плохое кресло! – просил Эгон.

Элен поражалась тому, как долго Гитлер мог «говорить, и говорить, и говорить». По её словам, «никому и слова вставить не удавалось. Я помню, что он терпеть не мог, когда кто-то заговаривал. Говорить полагалось только ему, остальным – слушать. Из-за этого он не выносил некоторых людей: он хотел говорить только сам». В гостях ли, на общих встречах ли – «в ту пору его голос был невероятно звучным и выразительным. Потом перестал – возможно, от постоянного перенапряжения… Часто говорят, что его голос просто гипнотизировал, и это я лично могу подтвердить. Так и было».

Еe восхищению ни капли не мешала тема, на которую говорил Гитлер. «Единственное, что он всегда бешено ненавидел, – это евреи», – признавала она. Он рассказывал, как евреи мешали ему получить работу, когда он жил в Вене. Хелен полагала, что это сделало его антисемитом: «Все началось с личного – и превратилось в политику».

Кто же была та американка, что регулярно принимала у себя в гостях Гитлера, кормила его, подавала кофе с шоколадом – и словно не беспокоилась о его темной стороне? Хелен Нимайер была дочерью немецких иммигрантов, позаботившихся, чтобы дочь говорила по-немецки и помнила про свои германские корни. Но по её семейным фотографиям было отлично видно, насколько она американка: её в детстве сфотографировали на ступенях ратуши Хобокена, одетую в подражание статуе Свободы и с огромным американским флагом в руках. На фотографиях 1912–1913 гг. можно увидеть молодую женщину почти двадцати лет в сопровождении юных девочек в белых платьях с перевязями, на которых читаются названия штатов.

Вскоре после начала регулярных встреч Гитлер спросил у Хелен: «Как вы, американцы, здесь ориентируетесь?» Хелен объяснила про свои семейные корни и заметила, что по-немецки она говорит столь же свободно, как и по-английски, а также что считает свою национальность «половинкой на половинку», несмотря на американский паспорт.

Путци рассказал Кэй Смит, что Хелен однажды зашла в магазин его семьи на Пятой авеню, и он был просто потрясен. «Его так поразила красота этой женщины, что он пошел за ней до её дома», – вспоминала она. Хелен вовсе не была похожа на кинозвезду: в ней было 5 футов и 9 дюймов роста, она отличалась широкой костью и выглядела с раннего возраста неожиданно солидно. Но у нее было выразительное лицо и живые голубые глаза; волосы она эффектно убирала назад, одевалась консервативно, но элегантно. Хелен и Путци поженились 11 февраля 1920 г., получив свое брачное свидетельство от клерка в Квинсе. Год спустя, когда уже родился Эгон, они переехали в Мюнхен. Брак с самого начала оказался непростым. Когда Ганфштенгли приехали в Берлин и остались погостить у Смитов, Кэй обнаружила, что Путци склонен к шумному поведению и его приходится буквально контролировать. Однажды на совместном обеде обеих пар он сел за пианино и играл великолепно, что она отметила. «Он мог бы стать прекрасным музыкантом, если бы сосредоточился на этом… но он ни на чем не сосредотачивался». Вернувшись в квартиру Смитов на Оливерплац, Путци не угомонился. Поставив рядом бутылку коньяка, он сыграл «Harvard, Fair Harvard» и сказал:

– Нет ничего лучше Вагнера.

Трумэн и Хелен отправились по своим спальням отдыхать, но Кэй удалось успокоить расшумевшегося Путци только после четырех часов утра. Кэй вспоминала, что только-только успела задремать, как снова услышала звуки пианино. Набросив кое-как одежду, она пошла и утихомирила его, поскольку Трумэн и Хелен еще спали. Чтобы не пустить Путци обратно к пианино, Кэй уговорила его отправиться с ней на прогулку по почти пустому холодному утреннему Тиргартену, объяснив, что его жене и её мужу надо немного отдохнуть.

– А, Хелен все время устает, – сказал тот.

– Ничего странного, – ответила Кэй. Больше десяти лет спустя, когда Хелен наконец оставила Путци, Кэй заметила, что всегда находила его «весьма утомительным». Но когда Хелен еще только приехала в Германию, она была очень во многом согласна с мужем касательно этой страны. Её поразила послевоенная бедность и политическая нестабильность. «Неудивительно, что в наступившем хаосе такой человек, как Гитлер, мог привлечь внимание отчаявшихся немцев, – писала она аккуратным почерком. – Его план возрождения страны выглядел для многих сограждан идеальным…»

Среди новых американских репортеров, работавших в то время в Германии, не было общего согласия на тему того, является ли Гитлер силой, с которой следует считаться. Одним из самых известных среди них был Хьюберт Ренфро Никербокер – рыжеволосый напористый техасец, уже успевший поработать в Москве перед тем, как приехать в Берлин в 1923 г., хотя ему на тот момент было всего 25 лет. Х. Р. Никербокер прожил в Германии десять лет и опубликовал там за это время шесть книг, писал колонки для немецких газет и продолжал при этом заниматься своей основной работой: он был репортером International News Service, потом Philadelphia Public Ledger и New York Evening Post. Согласно воспоминаниям Джона Гунтера, еще одного прославившегося корреспондента и писателя тех времен, он стал «примечательным публичным человеком в немецком политическом сообществе».

Когда Никербокер впервые встретился с Гитлером в августе 1923 г. во время митинга приверженцев последнего в Мюнхене, в цирке Кроне, он поначалу просто не поверил своим глазам – так смешно было увиденное. «Для ненемца он выглядел просто нелепо… я рассмеялся, – вспоминал Никербокер. – Он был похож на карикатуру». Дело было не только в усиках и причудливой пряди волос, но и в «самом выражении лица, особенно в невидящем взгляде и нелепом положении губ, когда он просто молчал… Иногда он так сильно сжимал губы и так решительно выдвигал челюсть, что опять же