Братья должны умереть - Марина Серова

Но тут появился и господин директор собственной персоной, ловко уклонился от столкновения с Шапочниковым, сделал мне ручкой и скрылся в кабинете, увлекая за собой взволнованного приятеля.

Я немедленно выудила из сумочки крохотный наушник, сунула его в ухо, одновременно разворачиваясь боком к окну так, чтобы наушник не был виден входящим в приемную. Он хоть и предназначался для скрытого ношения, но не заметить его с близкого расстояния мог только слепой.

— Я тебе точно говорю, это он! — тут же услышала я дрожащий от возбуждения голос Шапочникова.

Собственно, голоса слышны были и без всяких приспособлений. Дверь, ведущая в кабинет, хотя и прикрывалась плотно, звуконепроницаемой все же не была. Но, к сожалению, отдельные слова можно было разобрать, только если собеседники переходили на крик.

Шапочников, видимо, по своему обыкновению бегал взад и вперед по кабинету, от волнения забыв предложить Ямскому пообщаться «на нейтральной территории».

Шагов его я не слышала — ковровое покрытие позволяло передвигаться бесшумно даже самому неловкому или грузному человеку. Чуткому «клопу» было в общем-то тоже все равно, разговаривает человек в непосредственной близости от него, стоит к нему спиной или бегает по кругу. Слышимость все время оставалась на высоте, если только собеседники не шептались в противоположном от места расположения закладки углу. Но если человек двигался, его голос начинал как бы «плавать», так что, имея определенные навыки, можно было с относительной точностью предположить траекторию его перемещений.

Но меня сейчас больше интересовало, что в кабинете говорят, а не в какую сторону направляют стопы беседующие.

Электрочайник я включила под аккомпанемент добродушного директорского ворчания:

— Успокойся, — увещевал он не на шутку разошедшегося приятеля. — Ты просто перенервничал. Сними девочку, отведи душу, потом отоспись. Или просто напейся. Некоторым, говорят, очень даже помогает.

— Ничего я не перенервничал! — взвизгнул Шапочников. — То есть, может, и перенервничал, но дело-то не в этом. Говорю тебе, это он!

Знать бы, кого и что он имеет в виду. Не поворачиваясь, а только скосив глаза, я отшила сунувшегося было в приемную просителя. Вслед за ним несолоно хлебавши отправился Карасик, возжелавший пожаловаться на партию некачественной говядины. Не успела за Карасиком захлопнуться дверь, в приемную впорхнула Нина Васильевна.

— Говорят, Владимир Семенович приехали? — кокетливо чирикнула она еще с порога. — Документы подписал?

Ее я слушала одним ухом. В другом тем временем бурчал голосом Ямского наушник:

— Да тебе последнее время постоянно кто-нибудь мерещится. То в каждом встречном-поперечном киллера готов увидеть, — здесь я насторожилась, не забыв при этом смахнуть в ящик стола финансовые документы, подписанные директором еще в обед. — Кому ты вообще нужен! Теперь вот в какой-то жуткой фотографии готов…

Ямской матюгнулся и замолчал, чиркая зажигалкой.

Ну что за народ! Больше всего терпеть не могу в людях привычку не договаривать начатую фразу до конца. Догадывайся теперь, что он имел в виду.

— Так я не поняла, подписал или нет? — растерянно переспросила Нина Васильевна, сбитая с толку моим молчанием и общим «тормознутым» видом.

— Нет пока, — соврала я, не моргнув глазом. — Минут через пятнадцать. У него сейчас совещание. Очень занят.

Перебьется пока. А то ведь как бумажки свои заполучит, так прямо на моем столе перебирать да изучать начнет: где стоит директорский автограф, где нет, имеются ли замечания, пожелания.

Нина Васильевна протяжно вздохнула и направилась к стулу, где еще пять минут назад сидел Шапочников. Стул стоял чуть в стороне, и глаза мне пришлось скосить до предела, потому что голову я так и не решалась повернуть — в любой момент из коридора мог зайти еще какой-нибудь страдалец. Объемистая фигура Нины Васильевны почти скрылась из поля зрения, а глаза поворачивать было уже некуда.

— Да вы не волнуйтесь, — торопливо воскликнула я, сморгнув набежавшую из-за неудобства положения слезинку. — Идите спокойно работайте. Я вам позвоню сразу же, как только все будет готово.

— Вот спасибо, добрая душа!

Нина Васильевна еще шла к двери, рассыпаясь в благодарностях, а я про нее уже забыла.

— Ну что ты заладил: он да он. Это же га-зе-та. Газетная фотография. У тебя, между прочим, и на обычной фотке рожа вечно кривая получается, а на газетной полосе любой на кого угодно смахивать будет, только не на себя. К тому же столько лет прошло. Иной человек за год так меняется, что мама родная узнать не в состоянии. Ну-ка, дай глянуть поближе. Где ты ее вообще взял? Ты же у нас газеты не читаешь.

— Твоя мегера-секретарша подсунула, — буркнул Шапочников.

С громким щелчком отключился чайник. Я потянулась за чистыми чашками, стараясь не пропустить ни слова из разговора в директорском кабинете. Даже «мегеру-секретаршу» проглотила, хотя и с трудом.

— Никакая она не мегера, — пробормотал Ямской, шелестя газетой. — Классная телка, между прочим. Сообщаю тебе это, если ты сам не заметил.

«Классную телку» я, подумав, решила рассматривать как комплимент.

— Да ты на фамилию посмотри! — внезапно заорал Ямской, шелестя газетой. — Ты статью-то читал? Тут, между прочим, черным по белому написано, чья это рожа!

Я как приготовилась в чашку кипятка подлить, так и замерла с чайником в руке, как замысловатая офисная статуя.

В дверь несмело заглянул Карасик. Я скосила глаза в его сторону, невольно улыбнулась, подумав, как нелепо я сейчас должна выглядеть. Но даже чайник не опустила, так и стояла, изогнувшись вопросительным знаком, боясь пропустить хотя бы словечко.

Карасик расценил мою улыбку как добрый знак, несмело улыбнулся в ответ и приоткрыл дверь пошире.

В кабинете повисла нескончаемая пауза. Ямской, должно быть, просматривал статью. Затем опять зашелестела газета, скрипнуло кресло, и Ямской сказал:

— Да вот возьми, сам посмотри. Тут все написано: известный человек в стране, между прочим. Эх ты, недотепа! Почитай, почитай! — насмешливо воскликнул директор и замолчал.

Я громко выругалась. Карасик неожиданно тоненько ойкнул и испарился.

«Ну вот, хорошего парня напугала», — огорчилась я, постепенно приходя в движение. В кабинете снова повисла пауза. Теперь, надо понимать, статью читал Шапочников.

— Ну и что, — наконец упрямо сказал он.

— Он это, точно говорю. Думаешь, Веник не мог большим человеком стать? Еще как мог, он же на все ради этого готов был. Или ты забыл?

— Ничего я не забыл, — буркнул Ямской. — Хотелось бы, да никак не получается. Эх, что теперь говорить…

— Это точно, — согласился Шапочников. — Кстати, что до фамилии, так мало ли у кого какая фамилия бывает. Может, он ее сменил.

— Ага, — фыркнул Ямской, — как же!

— А что, — обиделся Шапочников. — Почему бы и нет? Я же сменил.

Я опять застыла, как изваяние, на этот раз с сахарницей в руке.

— Ну, почему ты поменял, это понятно, — рассмеялся Ямской. — Что тебе за фамилию в детдоме дали? Бесфамильный — это вроде как без фамилии. Каламбурчик, извини. С тобой все ясно, чисто детдомовскую фамилию сменить на другую — не грех. А Венику зачем шило на мыло менять? Между прочим, ты забыл об имени-отчестве. Его он что, тоже поменял?

— Насколько я знаю, это несложно. — Голос Шапочникова теперь звучал не так уверенно, как прежде.

— Этого кадра последнее время, кстати, часто по «ящику» показывать стали, — задумчиво произнес Ямской. — Не обращал внимания?

— Да я телевизор и не смотрю, некогда…

— Напрасно. Надо бы вечерок посидеть да поглядеть повнимательнее. Похож — не похож, а, черт возьми, что-то общее вроде есть.

Ну все! Я решительно подхватила приготовленный поднос. С меня хватит. Пойду-ка гляну, чью физиономию мои мальчики разглядывают с таким интересом. Вовремя спохватившись, я поставила поднос обратно, вынула наушник.

Переступив порог кабинета, я сразу же сконцентрировала внимание на газете в руках Шапочникова.

— А вот и чаек! — радостно воскликнул Ямской. — Давай-ка убирай свою макулатуру, чай пить будем.

— Нет, спасибо, пойду я. Пора. — Шапочников — Бесфамильный смерил меня рассеянным взглядом и поднялся. Газету он свернул в трубочку и засунул в карман.

Я подавила желание вылить ароматный чай на его лысеющую макушку. Шапочников, как будто почувствовав это, опасливо обошел меня сторонкой, попрощался и заторопился к выходу.

— Так вечером зайдешь? — окликнул его Ямской.

— Обязательно. Часов в восемь.

— До свидания, — с горечью сказала я газете, торчащей из кармана пиджака Шапочникова. — Очень жаль, что вы нас уже покидаете.

Игорь Николаевич нервно поежился и поспешил закрыть дверь.