Спасти СССР. Часть 2 (СИ) - Афанасьев Александр

___

— Вот и думай — того и гляди война, а органы тебе докладывают — тут враги, и там враги. С документами, с признаниями, все как положено. А будет война — они все на ту сторону переметнутся, Троцкий — он до того нас ненавидел, что мог вместе с гитлеровцами в страну прийти… да и если бы просто советником у них стал — сильно хуже нам было бы. Немцы — они ведь агитационно проиграли сначала, агитация у них была топорная — Иван, сдавайся. Белые им помогли — ну так что с того белых ведь все ненавидели, мы когда офицерские погоны вводили, некоторые были против, думали, бунт будет. А если бы с немцами Троцкий был, а в Германии троцкистов полно было — сильно хуже нам пришлось бы. Ну и вот что ты будешь делать? Врага за спиной оставлять? Чтобы как в семнадцатом, посереди войны нам в спину ударили — революция и штыки в землю.

— А проверить? Была же прокуратура…

— Проверяли — согласился Молотов — реабилитировали, и это было. Маленков первым спохватился, провели несколько постановлений[12]. Только потом, когда уже поздно было. А тут… войну ждали в тридцать восьмом, может в тридцать девятом… времени на проверки то не было. Надо было страну готовить к плохому. К совсем плохому. Оппозиции мы допустить не могли, иначе как в семнадцатом было бы. Иосиф то что было тогда на всю жизнь запомнил и я тоже. Допустить такое… Думаешь, мы не понимали, что у рабочего, у крестьянина отбираем последнее — мы, советская власть!

Молотов вдруг страшно выматерился. Даже я вздрогнул

— Вам сейчас проще, вы вон какую махину отстроили. Атомная бомба есть. В магазинах товары всегда есть, люди квартиры, машины получают. А нам… Вот представь себе — нет товарных фондов. Потому что все средства бросаешь даже не на первую категорию, а на производство вооружений. На пушки, на танки, на укрепрайоны, на новые и новые корпуса. Потому что надо. А люди не понимают, что надо — и не поймут, пока война не начнется. И вот ты сидишь в кабинете и читаешь сводку. Там голод. Тут нехватка товаров, рабочие выходить отказались, с трудом директор и секретарь парткома справились. А там в открытую говорят — власть не наша, не народная, при царе лучше было. А ты, большевик — сидишь и думаешь…

___

— Когда кампанию какую-то проводишь, то проводишь ее всегда до конца, до достижения результата. Иначе ты не руководитель, а хвост собачий. Вот мы и проводили… Иосиф на органы Ежова поставил — скромный парень, вроде, наш, из рабочих, к чекистам никакого отношения никогда не имел. Если сам не остановит, когда надо — так хоть доложит. А он… с. а, мразь.

___

— Я потом уже, много лет спустя кое-что понял. Когда сидишь на даче, когда телефон не звонит все время и ехать никуда не надо. Где проще всего скрыться врагам? В органах. Чтобы тебя не обвинили, обвиняй сам и как можно больше. Вот они и проникли. В органы, прежде всего. А те кто не проник в органы — они даже перед судом нам вредили, называли честных людей, топили их, клеветали на них — мы умрем, но и они умрут. И вот попробуй — не поверь. Да и мы… во время войны то солдатского, то крестьянского мятежа ждали. Иосиф после войны уже сказал — многие пострадали безвинно. Да что толку.

Я молча сидел и думал. Человек, который когда-то был вторым человеком в государстве — он в принципе ничего не понимает о правах. Вот в принципе. Ноль. Он не понимает, не думает о ни, не принимает их в расчет, и я его не убедю… убежу, что строительство государства — нормального государства — начинается с системы прав и ограничений. Как в США — конституция и билль о правах. Которые прежде всего дают гарантии здесь живущим от произвола, и в том числе от произвола государственного. В СССР этих гарантий не было заложено по определению, а те, что были — были сняты всего лишь несколькими, узким составом принятыми решениями — например, снять хоть куцый, но все же какой-то надзор прокуратуры и вести дела хоть по несовершенному, но закону, и хоть в несовершенном — но суде. Потому что суд и закон и есть ограничители, которые придуманы не для хорошего — а от плохого. Проблема не в Ежове и не врагах в органах. Подонков хватает везде и всегда, в США полно молодых и амбициозных, готовых идти по головам, некоторые и перед расстрелом не остановятся. Но пока в США хоть как то но работают гарантии и сдержки, предоставленные законом и Конституцией — там тридцать седьмой по определению невозможен. Хотя люди, готовые там его повторить — уже есть. Все эти БЛМщики, пробужденные, антифа — это готовые хунвейбины. Или комбедовцы-раскулачники. Те, кто знает, как жить правильно, и если вы живете неправильно — считают что вам лучше умереть, чем жить, так как вы живете. Но они — там. А мы — здесь.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

Здесь, б…

СССР изначально строился как государство для полномасштабного социального эксперимента, а не просто для жизни, и потому вмешательство государства в дела граждан изначально предусматривалось, а границы его не устанавливались, потому что считали, что это вмешательство — "для добра".

Только вот проект под названием СССР — изначально осуществлялся при жесточайшей нехватке всех видов ресурсов, в крайне враждебной внешней среде и при расколотом, прошедшем школу насилия обществе. И вмешательство — стало осуществляться не ради утопических экспериментов — а просто ради массового изъятия ресурсов для того чтобы выжить и развиться. Государство приходило и отнимало все что могло, выживание одного человека было ничем перед выживанием и развитием народа в целом. Выжили и развились — но какой, черт возьми, ценой?! Сейчас большинство советских людей в душе знает, что игры с государством всегда заканчиваются в пользу последнего, и потому твое есть то, что ты утащил в норку и сожрал. И тащат. И жрут. И никому не верят. Как построить на такой вот основе нормальное государство? И сколько поколений надо чтобы тупо эту власть — простить? И поверить ей.

Я встал

— Спасибо за чай, Вячеслав Михайлович. И за беседу

Молотов не ответил. Он сидел за столом, крепкий для своих лет, прямой как палка. Посверкивали стекла очков, но лицо его оставалось в тени…

12 мая 1985 года

Стамбул, Турция

Милтон Берден, только что отошедший от гостеприимства Пешавара, где он пытался обменять двадцать машин марки Тойота — пикап на предположительно захваченного моджахедами офицера ГРУ (как оказалось, это не был офицер ГРУ, но машины во избежание скандала пришлось все же подарить) — смотрел на Босфор через иллюминатор разворачивающегося для посадки Боинга.

Стамбул — был городом шпионов, промежуточной точкой для полетов из Азии в Европу для тех кто не хотел лететь через СССР. Тогда это был еще совсем не тот город, каким он станет потом, Стамбул жил имперскими воспоминаниями, это был город где еще сохранялась многоэтажная деревянная застройка, где с многих улиц был виден Босфор и вся жизнь крутилась вокруг Босфора, город, где любили, жили и умирали как везде — но тут это было более обострено, чем где бы то не было. Здесь была активна местная компартия, здесь же, не в Анкаре, а именно здесь — искала своего шанса оппозиция. Ну а политика здесь всегда была жесткой — крайний раз коммунистическую демонстрацию с крыши из автомата расстреляли крайне правые.

Сейчас Стамбул был под властью правого правительства. Генерал Кенан Эврен бывший военный атташе в Москве — пришел к власти на штыках армии[13], повесил предыдущего премьер-министра и избрался президентом на безальтернативных выборах в условиях чрезвычайного положения. Правительство Эврена начало массовое преследование национальных меньшинств, после чего в горах вспыхнула война. К ЦРУ этот режим был так же близок, как и режим "черных полковников" в Греции. Но следовало и опасаться — под видом партизан мог напасть кто угодно…

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})