Маленький Большой Человек - Томас Берджер

Я же ему отвечаю:

– У меня две пары.

Видеть довольную ухмылку на лице Билла было в диковинку, но сейчас именно это он и делал, пощипывая кончики пышных усов.

– Ну, наконец-то вышло,- восклицает он облегченно.

И тут я выдаю:

– Две пары. Обе дамы.

И все же он, как и прежде, улыбался, когда придвинул деньги на мою половину – сейчас я выиграл у него как никогда много, а он хоть бы хны – даже затеял шуточный разговор с другими, а потом вслед за ними вышел из салуна. Не знаю, как это меня угораздило разыграть эту комедию – поиграться с ним как кошка с мышкой, дать ему на какую-то секунду подумать, что вот он наконец-то обул меня. Это было, конечно, нехорошо – но вышло у меня это как-то подсознательно. Ведь не я первый и не я последний затеял подтрунивать над человеком, который столь откровенно выставил свою слабину.

Наконец и сам я ухожу из салуна, ухожу последним, и бармен, зевая, желает мне спокойной ночи. Я выхожу на крыльцо и, понятно, вижу Бешеного Билла: стоит посередине улицы на расстоянии двадцати шагов. Я подумал: вот она та самая дальновидность, с которой практиковались мы в стрельбе, потому как если так много упражняешься, то взгляд твой такое машинально подмечает…

Я говорю:

– Билл, ты не хочешь пойти позавтракать?

Он отвечает:

– Нет.

Я спускаюсь лестницей на улицу, а он отходит на такое же количество шагов, и руки у него свободно свисают по бокам.

Я спрашиваю:

– Случилось что?

– Да,- говорит он,- ты шулер, мошенничаешь в карты.

– Нет, что ты! – говорю я,- Может, только когда играли мы в первый раз, но с тех пор больше ни разу, клянусь. И я верну все, что тогда выиграл.

– Не вздумай лезть в карман,- предупреждает он.

– Но ты же видишь, что пушка вот,- показываю я,- у меня за поясом.

– А может, у тебя в жилете спрятан «Дерринджер»?

– Клянусь, Билл, никакого «Дерринджера» нет. – И скажу вам одну удивительную вещь: я его сейчас совсем не боялся, а вот он, мне кажется, меня Шайен побаивался. Нет, не боялся я Бешеного Билла, я ведь не собирался с ним стреляться. А что касается его, то едва ли он сильно опасался, что я способен с ним тягаться в обращеньи с пушкой. Нет, он страшился вероломства, коварного предательства, выстрела в спину, особенно теперь, когда я признал, что однажды играл с ним нечестно. В те времена признаться в чем-нибудь подобном, даже будучи пойманным за руку, решался мало кто.

– А хочешь, доставай его,- говорит он кивая на мой револьвер.

– Нет, не хочу,- отвечаю.

– Чёрт побери,- говорит он.- Я же научил тебя всему, чего умею! Ты же сам видел, что стреляешь не хуже. Все ведь честно, верно?

Я ничего не ответил.

– Что, разве нет? – повторил он свой вопрос, едва ли меня не умоляя.- Вот что, дружище, никто ещё не смог играть как шулер с Бешеным Биллом. А если тебе нужны были деньги, стоило только попросить.

– Я уже сказал, что с тобой никогда не мухлевал. Кроме одного раза…

– Тогда,- говорил он,- ты, приятель, ко всему ещё и лжец. А Бешеному Биллу никто никогда не лжет.

А теперь следует отметить два момента в этой нашей Словесной перепалке. Первый – о себе он говорил как будто он целая организация или там департамент; ему лично плевать было с высокой горки на эти мои предполагаемые оскорбления, но он не мог допустить такого безответственного обращения с благородной фирмой «Бешеный Билл Хикок Инкорпорейтид». Знаете, это как если бы говорить «Ваша честь», имея в виду высокий суд, а не какое-то конкретное истасканное лицо.

А второй момент вот какой. Он говорил все резче и оскорбительней, добавив к слову «шулер» ещё и «лжец», причём, оба эти слова в те времена на Западе были смертельным оскорблением, хотя со временем, кажется, они несколько подутратили эту свою крепость. По-моему, так, слово за слово, и он дошел бы до «сукиного сына», а это уже было выше всякой меры, ну, разве «конокрад» тогда было не менее поносным, а, может, даже пообидней, но тут оно было – пришей кобыле хвост. И если вас при всем честном народе обзывали каким-нибудь из этих слов, то вы это не могли просто так оставить – такое оскорбление смывалось только кровью.

Однако на улице, к моему счастью, ещё не было ни одной живой души, так что стать свидетелем моего позора при ярком свете белого дня было некому. Другие игроки уже скрылись за углом, а бармен ушел через чёрный ход, проулком.

Но в любой момент мог кто-нибудь возникнуть так, что ещё до этого я должен был сделать выбор: либо быстрая смерть, либо на всю жизнь бесчестие. Кажется, я понятно выразился, что драться с Бешеным Биллом не собирался. Но, с другой стороны, мне не хотелось, чтоб о моем отказе стало известно всем. Если об этом узнают, то все – в покер мне больше не играть. И дело не только в том, что скоро все узнают, что я мухлюю, но и потому что станут считать меня трусом, которому впредь можно садиться на голову и которым безнаказанно можно помыкать. Последнее и правда было страшно, потому как в те времена шулера были не в редкость. Мухлевать пытались все, все кому не лень – просто я был ловчее других. Оно ведь и сам Хикок иногда за покером украдкой смотрел снос. Конечно, так не узнаешь, что у кого на руках, но видеть, что в сносе,- это уже немало. Вот почему тогдашние правила доходили аж до того, что если кого за этим делом схватят за руку, то ему уже не сносить головы. Да только Хикок-то играл обычно в карты с теми, кто сам его боялся как огня.

Так что морали он придерживался не больше меня, но, что меня совсем уж возмущало, это то, что он заговорил о честности, не имея ни малейшего понятия о том, как я его вожу за нос. Если можно так сказать, он обвинял меня в убийстве, не имея в знак доказательства трупа. И говорю вам об этом только потому, чтоб вы не судили меня слишком строго, когда услышите, что было дальше…

В следующую минуту я вдруг вижу, как навстречу по улице катит фургон – все ещё слишком далеко, чтобы возница понял, какая тут у нас каша заварилась, но ешё чуть-чуть, и он будет рядом.

Я сместился так, чтоб от Бешеного Билла быть на запад, то есть, чтоб солнце оказалось прямо у него над головой, то есть, било прямо мне в глаза. При других обстоятельствах я бы просто опустил поля своей широкополой шляпы, но сейчас, оказавшись лицом к лицу с таким человеком, как Хикок, нельзя было сделать даже самое невинное движение.

Вот я и щурился.

– Так, значит, ты утверждаешь, что я шулер? – переспрашиваю у него.

– Да, утверждаю,- говорит он.

– И лжец?

– Да. Лжец. Тогда я говорю:

– Позволь опустить поля шляпы. Ясное дело – левой рукой. Солнце бьет прямо в глаза.

– Сделай милость, но только потихоньку,- разрешает он и при этом сует большие пальцы за пояс – как раз перед белыми рукоятками «Кольтов».