Тень и пламя - Рина Рофи

встретила его взгляд и медленно, с вызовом ухмыльнулась. Пусть ненавидит. Пусть злится. Его безупречная репутация меня волновала меньше всего. Он хотел войны? Он получил ее. И теперь ему пришлось отвечать за последствия перед тем, чья власть была выше власти любых кланов.

Ректор обвел нас обоих своим взглядом, в котором не было ни гнева, ни раздражения — лишь холодная, безразличная мощь, словно он смотрел на двух дерущихся щенков у своих ног.

— Войны между кланами остаются за стенами Академии, — его голос был тихим, но каждое слово падало, как отточенная сталь, врезаясь в сознание. — Это — мое последнее предупреждение для вас обоих.

Он сделал паузу, давая нам прочувствовать тяжесть этих слов.

— В следующий раз, когда ваши личные разборки нарушат покой в моих стенах, — его взгляд скользнул по мне, затем по Рэю, — я прикую вас на цепь. В прямом смысле. Каждого — к своей стене. В разных концах Академии. И этот инцидент будет занесен в ваши личные дела. Понимаете?

В воздухе запахло озоном и пеплом. Угроза висела не просто словами — она висела обещанием настоящей, физической силы, против которой мы были бессильны.

— Вашим отцам я об этом не сообщил, — продолжил он, и в его тоне прозвучала тонкая, опасная усмешка. — Считайте это... жестом доброй воли. Но если этот жест будет проигнорирован... вам не сдобровать. Вы поняли?

Это был не вопрос. Это был приговор. И мы оба, сквозь свою ненависть и ярость, это поняли. Кивок Рэя был резким, почти механическим. Мой собственный был таким же. Мы оба знали — игра только что перешла на новый, смертельно опасный уровень.

Дверь кабинета Ибрагима Султановича закрылась за нами с почти беззвучным щелчком, отсекая нас от его подавляющего присутствия, но тишина в коридоре длилась всего одно мгновение.

Его рука — быстрая, как удар змеи, — схватила меня сзади за шею, не больно, но властно, прижимая к стене. Его губы оказались в сантиметре от моего уха, и его шепот был обжигающим и полным обещания боли.

— Колючка, я предупреждал, — прошипел он, и его голос вибрировал от сдерживаемой ярости. — Войны открытой не будет. Но я тебе напомню, кто твой Альфа. Отныне и до окончания веков!

Я не стала вырываться. Не стала оборачиваться. Вместо этого, рассчитав движение по его дыханию и положению его тела, я с силой рванула ногой назад точно между его ног. Удар пришелся точно в цель. Глухой, сочный звук, прерванный его сдавленным, хриплым стоном. Его пальцы тут же разжались на моей шее.

Я, не оборачиваясь и не глядя на него, пошла прочь по коридору, оставляя его с его болью, его яростью и его разбитым самомнением. Пусть теперь попробует что-то доказать. Его методы не работали. И чем сильнее он давил, тем острее становились мои когти.

Я уже отошла на несколько шагов, когда его хриплый, прорывающийся сквозь боль рык догнал меня:

— Лиля! — он почти выдохнул мое имя, и в нем слышалась не только ярость, но и нечто похожее на шок от моего жестокого ответа. — Что, мой член тебе уже не нужен?!

Я резко развернулась на каблуках, и мой взгляд, полный ледяного презрения, встретился с его искаженным гримасой боли и ярости лицом.

— Рэй, ты думаешь только членом! — выпалила я, и мой голос звенел в пустом коридоре. — Или ты думаешь, я из-за твоего члена должна перед тобой на брюхе лежать?!

Он замер, его глаза расширились от шока. Кажется, он впервые услышал от меня нечто настолько прямое и грубое, выходящее за рамки наших привычных перепалок.

— Твое «напоминание» начинается и заканчивается в спальне, — продолжала я, делая шаг в его сторону, хотя он все еще был согнут пополам. — А за ее пределами ты для меня — такой же ученик Академии. Со своим зазнайством, своими приказами и своей репутацией, которая меня волнует чуть меньше, чем вчерашний снег!

Я посмотрела на него с высоты своего (пусть и морального) превосходства.

— Засунь свои инстинкты обратно в штаны, Багровый. Пока ты не научишься видеть во мне что-то большее, чем самку для оплодотворения, можешь забыть и о моем теле, и о моем повиновении.

С этими словами я развернулась и ушла, оставив его одного разбираться с физической болью и, что, возможно, было для него больнее, с ударом по его альфа-самомнению.

Я дошла до своей комнаты, где дверь, как ни в чем не бывало, уже стояла на своем месте, будто и не была вырвана с корнем несколько часов назад. Сунув руку в карман за ключом, я наткнулась на что-то холодное и твердое.

Кольцо.

Он подсунул его мне обратно. Нагло, тихо, не дожидаясь моего согласия. На моих губах появилась едкая ухмылка.

«Нет уж, дорогой будущий муженек, — мысленно прошипела я, сжимая печатку в кулаке. — Не на ту напал. Твои детские трюки не работают».

Я вошла в комнату, захлопнув дверь за спиной. Не глядя на кольцо, я подошла к шкафу, открыла дальний ящик, заваленный вещами, которые почти не носила, и швырнула его туда. Металл глухо стукнулся о дерево.

«Война, — напомнила я себе, глядя на захлопнутый ящик. — И пока ты не поймешь, что я не твоя вещь, она будет продолжаться. Оно будет лежать там, в темноте, пока он не заработает право снова увидеть его на моем пальце. Не силой, не приказом, а уважением. А до тех пор... пусть ищет другие способы доказать свою любовь. Если, конечно, он вообще на это способен.»

Дверь с треском распахнулась, и в комнату влетела Дана, ее глаза были круглыми от ужаса.

— Лиль! Ты... ты была у ректора? — выпалила она, задыхаясь. — Что он сказал? Он что, отчислил тебя?

Я, все еще стоя у шкафа, медленно обернулась. На моем лице не было ни страха, ни паники, лишь холодная, усталая решимость.

— Нет, не отчислил, — ответила я ровным тоном. — Он просто пообещал, что в следующий раз, когда мы с его «лучшим учеником» устроим цирк, он прикует нас на цепь. К разным стенам. И занесет это в наши личные дела.

Дана застыла с открытым ртом, переваривая услышанное.

— На... на цепь? В прямом смысле? — прошептала она.

— В самом что ни на есть прямом, — кивнула я. — Так что, похоже, открытых войн в стенах