Николай II (Том II) - А. Сахаров (редактор)

Куранты дворца мелодично отбили два часа. В сопровождении гофмейстера Бенкендорфа и двух лейб-казаков, несущих огромные корзины с пасхальными подарками, вошёл Государь. Он был одет, несмотря на праздник, в очень некрасивую защитного цвета и грубого солдатского сукна гимнастёрку с полковничьими погонами, такого же цвета брюки и простые сапоги. На груди у него лежал маленький, тёмно-красной эмали, обведённый чёрной каймой крест ордена Святого Владимира на ленте таких же цветов, других орденов не было. Всем своим видом он воплощал простоту и отсутствие преград между ним и православным воинством. Царь, видимо, хотел подчеркнуть почти семейный, домашний характер церемонии по случаю такого человечного, радостного праздника Пасхи.

Все движения его были спокойны, размеренны и казались медленными, как будто он никогда и никуда не торопился, но никогда и не опаздывал. Волосы, в которых пробилась седина, были коротко подстрижены, словно он перенёс тяжёлую болезнь. Печальные синие глаза на усталом лице зажглись добрым светом, когда он вошёл в зал и оглядел шеренги своих гостей.

Царь стал в центре зала, солнце лилось теперь из-за его спины, и стало трудно разглядывать меняющиеся выражения его лица.

– Христос Воскресе! – чуть с хрипотцой, но громко сказал Император.

– Воистину Воскресе! – раздался под высокими сводами дружный хор голосов.

Вопреки ожиданиям многих, кто думал, что Государь начнёт христосоваться со своими свитскими, царь спокойно подошёл к левому флангу, где, выстроенные в каре, стояли раненые, легко заметные издали по белым повязкам на головах и руках. Гофмейстер Бенкендорф не стал противиться нарушению протокола, понимая, что Николай сделал это из сочувствия к раненым – ведь некоторым из них было бы трудно выдержать стоя всю церемонию.

Христосование началось быстро и споро. В числе первых подошёл к Государю подполковник Лебедев.

– Христос Воскресе! – сказал царь и пытливо, но с доброжелательством и сочувствием посмотрел прямо в глаза офицеру.

Лебедев, наслышанный о том, что Государь якобы отводил глаза при встрече с малознакомыми ему людьми, ответил открытым взглядом и чётко произнёс:

– Воистину воскресе!

Государь обнял его, и они трижды, как повелевает православный обычай, поцеловались. Потом царь, не глядя, протянул руку назад, взял из корзины, подставленной ему лейб-казаком, яйцо и вручил подполковнику. Лебедев бережно, в обе ладони, принял подарок и дрогнувшим от волнения голосом произнёс:

– Сердечно благодарю, Ваше Величество!

Прихрамывая, офицер отправился к выходу, а его место супротив царя занял Пётр.

Николай Александрович с добродушной иронией и симпатией, возможными лишь при старом знакомстве, как показалось штаб-ротмистру, посмотрел на него.

Они произнесли пасхальные приветствия, похристосовались, а перед тем, как вручить молодому офицеру пасхальное яйцо, царь совсем по-домашнему участливо спросил:

– Петя, а как ты теперь себя чувствуешь? Раны не болят?

От обращения к нему на «ты» и искреннего отеческого тона Государя Пётр мгновенно вознёсся на небеса, зарделся от радости и нашёлся сказать только:

– Спасибо, хорошо, Ваше Величество! Надеюсь скоро вернуться в строй!..

– Не спеши, мой милый… Война не скоро кончится… Успеешь ещё стать генералом!..

Пётр принял в ладони большое фарфоровое пасхальное яйцо работы Императорского завода, поблагодарил царя и, повернувшись кругом на здоровой уже ноге, стараясь не хромать пошёл к дверям. В соседней зале его ждал Лебедев.

Надев шинели и фуражки, друзья вышли на парадный двор Екатерининского дворца и миновали нарядную золочёную решётку ворот. Они пешком отправились к себе, в Фёдоровский городок.

– Не ожидал, не ожидал… – растерянно пробормотал Лебедев, выйдя за ворота и бережно прижимая к груди фарфоровое яйцо, завёрнутое в платок.

– Чего – не ожидал? – удивлённо спросил гвардеец.

– А того, что наш царь окажется таким славным и добрым человеком… – смущённо сказал Генерального штаба подполковник.

Пётр, узнавший уже немножко Николая Александровича и сам, и из рассказов Татьяны, фыркнул:

– Чего ж тут такого удивительного?

– Но ведь из Ставки в Барановичах, из Государственной думы и «общественных» организаций просачиваются в офицерский корпус слухи о том, что Государь – слабый, ничтожный, пустой человек, ничего не понимающий в военном деле, хотя многие факты говорят об обратном… А вот сегодня я и сам убедился, что он совсем не такой, каким его рисуют недоброжелатели…

– А при чём здесь Ставка?! – удивился Пётр. – Ведь Верховный Главнокомандующий – дядя царя, который так популярен… в армии, хотя в гвардии его терпеть не могут… Что же он не останавливает эти россказни?

– Видишь ли, – размышляя вслух, ответил Лебедев, – эти намёки начались тогда, когда наши войска под руководством великого полководца Николая Николаевича, начальника его штаба Янушкевича и старых дураков генералов, избранных ими в командующие фронтов и армий, начали терпеть поражение за поражением, а победы, не развивая их, превращать в заурядные бои с большими потерями… Тогда бездарности в генеральских эполетах стали искать козла отпущения… Не умея грамотно воевать, в Ставке стали раздувать нехватку винтовок, пушек и снарядов как главную причину поражений… Великий князь Николай Николаевич стал первый кричать: «Снарядов! Патронов! Винтовок! Пушек! Сапог!» – и натравливать армию и общество на своего личного врага – военного министра Сухомлинова, как будто бы тот единолично установил до войны потребность в четыреста снарядов на орудие на всё время боевых действий…

А что касается недостатка винтовок, так против казённых заводов, которые недорого могли наладить их производство, была развёрнута целая кампания травли со стороны промышленников-спекулянтов, требовавших себе авансом огромные казённые деньги, чтобы построить новые заводы… А эти заводы или ещё не начали работать, или дерут с казны за каждую винтовку в три раза дороже, чем казённые Сестрорецкий или Тульский… К тому же Верховное командование обязано было строго следить за тем, чтобы солдаты берегли своё оружие и не жгли в огромных кучах трофейные австрийские винтовки, отобранные у сотен тысяч австро-венгерских пленных или захваченные на складах в отвоёванной Галиции, подобранные на дорогах отступления австро-венгерской армии… Зато теперь по всей России собирают старые берданки, чтобы вооружить ими запасные полки… А теперь великий князь ищет виновных подальше от себя и публично заводит в дни войны громкую склоку против ненавистного ему военного министра и сообщает через поддерживающую его «общественность» противнику о катастрофической нехватке снарядов у нас… Мол, давай, Вильгельм, скорее наступай, пока мы не изготовили снаряды и пушки… Бьёт по Сухомлинову, а грязь летит и в Государя и в Россию, на которую наши милые союзники просто плюют… – продолжал злиться Генерального штаба подполковник, – Но самое главное – снаряды-то есть!.. К началу войны их запас составлял 6,5 миллиона выстрелов, а за пять месяцев было расстреляно 2,5 миллиона… А ты знаешь, как для исполнения своей интриги великий князь приказал повесить безвинного человека? – вдруг спросил он.

– Ты имеешь в виду Мясоедова? – спросил удивлённо Пётр. – Но ведь газеты пишут, что он – немецкий шпион…

– Враньё всё это! – утвердил Лебедев. – Мясоедов шпион меньше, чем сам великий князь… Он только близок к Сухомлинову, и поэтому, чтобы ещё больше скомпрометировать военного министра, Верховный Главнокомандующий приказал судить этого жандармского полковника, который в дни войны добровольно вернулся в армию, в свой бывший пограничный округ, и совершил здесь какие-то незначительные проступки. И хотя великий князь и его клевреты обвинили Мясоедова в шпионстве, военно-полевой суд отказался рассматривать дело об измене за недоказанностью и голословностью обвинения… Великий князь сменил состав суда, но и новый суд не признал измены. Ставка в третий раз сменила состав суда, но и теперь судьи отказались осудить Мясоедова. Тогда Верховный Главнокомандующий взял дело в свои руки и повёл его сам в Варшавской цитадели. Депутат Гучков, близкий к великому князю и заклятый враг Сухомлинова и Государя, лично написал лживое обвинительное заключение. И хотя он не имел никакого отношения к судебному ведомству, великий князь на основе этого заключения своим приказом приговорил Мясоедова к смерти, и полковника повесили… Конечно Гучков и ретивые борзописцы, в том числе его брат, главный редактор газеты, принялись раздувать это дело и намекать на сообщничество Сухомлинова…

Высокого и худого Лебедева всего трясло от возмущения злобным и мстительным великим князем. От столь длинной и бурной речи на пешем ходу он несколько задохнулся и присел на подвернувшуюся в парке скамейку. Пётр тоже уселся, вытянув больную ногу, и нахохлился.