Николай II (Том II) - А. Сахаров (редактор)

– Китченер предлагал нам в марте вместе с британцами и французами высадиться с другой стороны Проливов – у Дарданелл… Надо было только послать туда наши войска… Британский военный атташе генерал Хэнбери-Уильямс в частном разговоре не рекомендовал мне проводить решение о нашей единоличной высадке у Константинополя через мой Военный Совет… – изображая простодушие, решил сыграть на союзнических чувствах царя Верховный Главнокомандующий. Но достиг своим признанием обратного результата. Глаза Государя сузились, ледяной блеск усилился, но он так же спокойно и вроде бы безучастно сказал:

– Мало нам того, что в Петрограде и Москве британский посол вмешивается в мои дела и пригревает всяких Гучковых, так ещё и на Ставке у меня англичане распоряжаются моей армией!..

В глазах великого князя мелькнули сначала испуг, а затем и злоба. С угрозой он выпалил, давая понять племяннику, кто хозяин в Ставке:

– Здесь, в Барановичах, распоряжаюсь я!.. Я отправил Пятый корпус в Карпаты для укрепления фронта Иванова!.. Без этого, может быть, немцы ещё раньше нанесли бы нам удар!.. Лорд Китченер за месяц предупреждал меня о сосредоточении немецких войск у Горлицы для прорыва, о подвозе туда эшелонов с гигантским запасом снарядов и артиллерии!.. А у нас – кто виноват в недостатке снарядов и пушек?! Только ли Сухомлинов и Сергей?!.

Мгновенно схватывающий мысли собеседника Государь понял, что угроза Николаши на этот раз обращена в его адрес и завтра в действующую армию из Барановичей, Петрограда и Москвы от клевретов дядюшки может поползти слух о том, что именно Он, Император, виноват в недостатке снарядов, пушек и винтовок в действующей армии, а не Главнокомандующий, который столь легкомысленно вступил в войну и слишком поздно, только на крови солдат, подсчитал нехватку амуниции. Николай не любил споры, никогда не доказывал своим министрам и другим подданным свою правоту или справедливость требований. Он не повышал голоса на тех, кто не способен был его понять и осуществить его повеления, которые всегда давались в мягкой и деликатной форме. Он любезно благодарил чиновника или несостоявшегося сотрудника, развивавшего мысли, не совпадавшие с мнением Государя, и беззлобно отставлял его, иногда даже поощряя какой-нибудь наградой. Так он удалил в отставку несогласных с ним премьеров Витте и Коковцова, когда понял, что они ведут свою, а не его политику, одарив обоих за прошлые заслуги графскими титулами. Он снова безучастно отвернулся к окну.

Николай Николаевич понял, что совершил большую ошибку, высказав даже только тень угрозы племяннику. Поэтому он решил загладить свою вину и слегка повилять хвостом, как побитый пёс, чтобы усыпить бдительность Государя. Ведь он не выложил ещё самого главного своего козыря – собранные для него Белецким и Джунковским материалы о Гришке Распутине и его отношениях с Царской Семьёй. Но для этого ему ещё нужно было обсудить всё это со Станой и Милицей хотя бы по телефону, чтобы получить их мудрые советы.

– Ники, ведь ты не отставишь меня сейчас?! – льстиво, с ноткой подобострастия, совершенно непривычной для него, обратился он к племяннику.

Государь молчал. Он не хотел обнадёживать Николашу, но в то же время был ещё не совсем готов немедленно уволить его от Верховного командования. Великий князь истолковал его молчание по-своему.

– Я обещаю тебе, что под моим руководством армия прекратит отступление и твёрдо закрепится на нынешних позициях!..

Государь как будто не услышал этого пассажа великого князя и спросил его совсем о другом:

– Я решил дать отставку Сухомлинову… Кого ты мог бы рекомендовать на его место в военном министерстве?

Этот вопрос ещё больше убедил Николая Николаевича, что его увольнения в ближайшее время не предвидится, ну а дальше – ещё неизвестно, чья возьмёт, когда он заставит царя удалить от себя Распутина, а может быть, и ненавистную его жене, Милице и ему самому проклятую немку Аликс. Решение царя избавиться от одиозного военного министра великий князь воспринял как полную победу своей интриги против неугодного ему Старца и решил теперь подставить племяннику ещё более опасного для него генерала.

Николай Николаевич был информирован от своих доверенных свитских, выполнявших для него деликатные поручения и конфиденциально служивших его каналом связи с главным противником Ники – Гучковым, о том, что нынешний помощник военного министра, генерал Поливанов, входит в группу заговорщиков-офицеров, которые намерены осуществить дворцовый переворот. Поэтому вопрос Ники оказался для него как нельзя более кстати.

– Генерала Поливанова!.. Он умный и верный тебе человек! – преданно заглядывая в глаза племяннику, авторитетно заявил великий князь. Своим ответом он хотел также проверить, знает ли Николай о конфидентах против него и какую линию занять, если царю хоть что-то известно о заговоре военных. В глазах Ники ничто не дрогнуло, потом появилось лёгкое удивление.

– Но ведь он, кажется, связан с Гучковым? – спокойно спросил Государь.

– Нет-нет! – заторопился Верховный Главнокомандующий. – Это он когда-то раньше был знаком с Гучковым… То есть Гучков сам набивался к нему в знакомые… Как он старается теперь протираться ко многим важным генералам… Но Поливанов – ни-ни, ни в какой оппозиции не замешан… Впрочем, ты сам можешь с ним поговорить – он как раз обретается сейчас на Ставке…

Николай задумался. Он точно знал о давней связи Поливанова и Гучкова, но генерал и ему самому казался организованным и чётким военным деятелем, одним из немногих, кто был бы способен поставить на ноги военное министерство. К тому же Поливанов несколько месяцев тому назад потерял сына – боевого офицера, и благородное горе отца очень повышало его в глазах Государя и вызывало горячее соболезнование.

Николай Николаевич упоённо ждал, когда на бесстрастном лице племянника появится ответ, который, как он рассчитал, будет положительным. Он дождался торжества своей новой интриги против племянника.

– Пригласи ко мне в поезд на завтра генерала Поливанова для разговора… – сказал Николай после недолгого размышления.

62

Пустоту, образовавшуюся в душе Петра после того, как прекратились его частые встречи с любимой девушкой, отчасти заполнил новый друг и сосед по уютной двухместной офицерской палате, недавно доставленный из лазарета Северо-Западного фронта, подполковник Генерального штаба Иван Лебедев. Он служил адъютантом штаба 10-й армии под командой генерала Флуга, а в начале войны был офицером для поручений при штабе 3-го корпуса генерала Епанчина. Лебедев был также ранен в ногу, и ему надо было, так же как и Лисовецкому, ходьбой разрабатывать после операции суставы и мышцы…

Впоследствии Пётр часто вспоминал тот пасхальный понедельник, когда выздоравливающих господ офицеров пригласили к двум часам в Екатерининский дворец христосоваться с Государем Императором. По довоенной традиции собирались свита, офицеры Управления военного округа и гвардия, стоявшая в казармах Царского Села. Поскольку полки были на фронте, по просьбе царя гофмейстер вызвал нижних чинов запасных гвардейских батальонов. Повезло и раненым царскосельских госпиталей и лазаретов, которым врачи разрешили уже ходить без сопровождения санитаров. Именно этот день навсегда изменил представление раненых офицеров, нижних чинов и запасных солдат гвардии о Самодержце Всероссийском.

Церемониймейстеры выстроили гостей по традиции в Большом зале. Пётр в своём новом чине штаб-ротмистра гвардии очутился в шеренге рядом с Генерального штаба подполковником Лебедевым.

Большой зал был переполнен. Однообразную плотную массу военных в защитной форме заливало мартовское солнце через два яруса окон на южной стороне. Противоположная стена с симметрично расположенными окнами добавляла света до почти нестерпимой яркости. Зеркала в простенках многократно умножали шеренги цвета хаки, а прихотливые узоры резного золочёного декора, заполнившего все свободные поверхности стен, заглушали скромный блеск золотых офицерских погон.

– Неужели Государь похристосуется с каждым присутствующим в этом зале? – с удивлением спросил Лебедев своего соседа по шеренге. Подполковник, видя посещения великой княжной Петра, видимо, счёл его большим экспертом в придворных делах.

– Уверен, что да! – прошептал штаб-ротмистр и добавил: – На прошлую Пасху Он и Государыня Императрица Александра Фёдоровна приезжали в нашу полковую церковь в Петергофе к обедне в такой же пасхальный понедельник… Их Величества христосовались тогда с каждым офицером и солдатом и каждому вручили по Пасхальному яйцу!..

– Вот это царь! – только и мог ответить подполковник…

Куранты дворца мелодично отбили два часа. В сопровождении гофмейстера Бенкендорфа и двух лейб-казаков, несущих огромные корзины с пасхальными подарками, вошёл Государь. Он был одет, несмотря на праздник, в очень некрасивую защитного цвета и грубого солдатского сукна гимнастёрку с полковничьими погонами, такого же цвета брюки и простые сапоги. На груди у него лежал маленький, тёмно-красной эмали, обведённый чёрной каймой крест ордена Святого Владимира на ленте таких же цветов, других орденов не было. Всем своим видом он воплощал простоту и отсутствие преград между ним и православным воинством. Царь, видимо, хотел подчеркнуть почти семейный, домашний характер церемонии по случаю такого человечного, радостного праздника Пасхи.