Сулла - Антон Короленков

Будущий противник Помпея, Цезарь, повел себя в аналогичной ситуации иначе. Он был женат на дочери самого Цинны, и Сулла пожелал, чтобы молодой человек развелся с супругой столь «сомнительного» происхождения. Но тот неожиданно отказался. Может, он любил жену, а может, надеялся, что новый повелитель долго у власти не продержится и подобная неуступчивость пойдет ему, Цезарю, на пользу.[1356] Он даже будто бы вынужден был скрываться и дал два таланта командиру сулланского отряда Корнелию Фагитте, который настиг его в Сабинской области. За него просили влиятельные родственники — Мамерк Лепид и Аврелий Котта, а также жрицывесталки. Античные авторы уверяют, будто Сулла долго отказывался помиловать Цезаря, говоря: «В этом мальчишке сидит сотня Мариев!» Затем, однако, он уступил (Плутарх. Цезарь 1. 1–7; Светоний. Юлий. 1; 74.1). Однако весьма вероятно, что наиболее драматические детали этой истории придуманы Цезарем или его доброхотами уже задним числом.[1357] Конечно, он мог навлечь на себя неудовольствие Суллы, но вряд ли речь шла о преследованиях. Что же до реплики диктатора о сотне Мариев, сидящих в юном Цезаре, то это типичный у древних авторов пример предсказания задним числом.[1358]

И еще немного о триумфе. В том же году его справил Гай Валерий Флакк, консул 93 года, затем проконсул Ближней Испании, а позднее — Трансальпийской Галлии. Он успешно сражался с кельтиберами и галлами, был провозглашен своими легионами императором и имел полное право на триумф, но его проконсульство затянулось — может быть, он и не стремился в Рим при марианцах, а наслаждался положением «полудержавного властелина» в своих провинциях. Во время гражданской войны он, как уже говорилось, поддержал Суллу и теперь пожал плоды своих давних подвигов, отпраздновав триумф над галлами и кельтиберами (Грант Лициниан. 3132F).

Еще одним триумфатором стал пропретор Киликии Луций Лициний Мурена, которого Сулла оставил на Востоке, когда уезжал воевать в Италию. В 84 году он провел не слишком удачную операцию против пиратов, а в 83 м ввязался в войну с Митридатом, получившую название Второй Митридатовой. Причина была банальной — полководец жаждал подвигов, добычи и славы. Первым делом он напал на крупнейший религиозный центр Каппадокии Коману и разграбил очень чтимый местными жителями храм Ма или Беллоны — той самой, которую Сулла считал своей покровительницей. Митридат отправил к диктатору послов с жалобой на Мурену. Не в интересах Суллы было затевать новый конфликт в Азии, ибо исход войны в Италии еще не определился. Но он тем не менее дал понять пропретору, что не возражает против войны с Митридатом. На следующий год Мурена разграбил богатую долину Четырехсот деревень, но в ходе следующей кампании потерпел поражение от понтийского полководца Гордия. Митридат отбил часть Каппадокии и этим удовлетворился.[1359] Несмотря на все это, Сулла позволил незадачливому Мурене отпраздновать триумф над непобежденным врагом (Транш Лициниан. 31F). Пусть римляне порадуются — ведь при марианцах они не видели победных процессий.

Не забыл, конечно, диктатор и себя. Но о его триумфе чуть ниже.

Сулла мог быть доволен. Он расправился почти со всеми своими врагами, наградил друзей, искоренил, казалось бы, самую возможность смуты. Низкородные поставлены на место — кроме тех, конечно, кто оказал ему самому большие услуги. И никто не посмел попытаться отомстить. Правда, Плутарх рассказывал, что 14летний Катон Младший, которого часто водили в дом Суллы, видел, как оттуда выносят головы известных в Риме людей, и слышал крики пытаемых. Однажды он спросил своего наставника Сарпедона, почему никто не убьет диктатора. «Его боятся еще больше, чем ненавидят», — отвечал Сарпедон. «Почему же тогда ты не дал мне меч? Я убил бы его и избавил отечество от рабства!» — воскликнул мальчик (Катон Младший. 3. 3–7; см. также: Валерий Максим. III. 1. 2). Вряд ли в доме Суллы пытали и казнили людей; а что до слов Катона, то даже если он и произносил их, дальше разговоров дело не пошло. О взрослых и говорить не приходится. Боги явно благоволили властителю Рима.

Диктатор гордился благосклонностью бессмертных — просто так они своих милостей не раздают. После падения Пренесте он принял прозвище Felix — Счастливый; очевидно, он воспринимал Мария Младшего очень серьезно, если после его гибели решил так называться (Беллей Патеркул. П. 27. 5). Сенат постановил воздвигнуть новому повелителю бронзовую позолоченную конную статую перед рострами — впервые гражданину Рима оказывали такие почести (Цицерон. Филиппики. IX. 13). На постаменте статуи было начертано: «Луций Корнелий Сулла Феликс, император» (Аппиан. ТВ. I. 97. 451). Изображение диктатора верхом на коне сохранилось и на золотых монетах, где также красовалась надпись: Lucio Sullae Felici dictatori, то есть «Луцию Сулле Счастливому, диктатору».[1360]

Это было необычное, как сказал Плиний Старший, «горделивое прозвище» (XXII. 12). По характеру оно весьма отличалось от тех, что принимали победоносные римские полководцы — Сципионы Африканские, Павел и Метелл Македонские, Максим Аллоброгский и т. д.[1361] И отнюдь не случайно. Счастье, или, точнее, удачливость (felicitas), было важнейшим атрибутом настоящего полководца. Она олицетворяла милость богов, без нее он не мог добиться победы. Но теперь речь шла о чемто большем — о процветании Рима как о результате его, Суллы, успехов. Sulla Felix звучало как синоним Roma Felix.[1362]

Что же касается самого диктатора, то его карьера была отнюдь не сплошной удачей. Он не слишком прославился, воюя под командованием Катула, не с первого раза стал претором, да и его победа над Митридатом была далеко не полной.[1363] Но кто сейчас посмел бы ему напомнить об этом? 29 и 30 января 81 года Сулла справил пышный триумф[1364] — формально над Митридатом, которого он, однако, не стал добивать, чтобы с его помощью захватить власть в Римской державе.

«Захваченная у Митридата добыча, великолепная и дотоле невиданная, придавала триумфу Суллы особую пышность, но еще более ценным украшением триумфа и поистине прекрасным зрелищем были изгнанники. Самые знатные и могущественные из граждан, увенчанные, сопровождали Суллу, величая его спасителем и отцом, потому что и вправду благодаря ему вернулись они на родину, привезли домой детей и жен» (Плутарх. Сулла. 34. 1–2; Аппиан. ГВ. I. 101. 473). Вероятно, диктатор очень хотел бы видеть в их числе и чтимого многими «порядочными» Рутилия Руфа, но упрямец не захотел возвращаться в Рим…

Если этот рассказ правдив, то тем самым Сулла открыто давал понять, что триумф он празднует не только над внешним врагом, но и над согражданами.[1365] Любопытно, что сенат ни при Цинне, ни теперь не объявлял молебствия по поводу побед над «внутренним врагом» (Цицерон. Филиппики. XIV. 23). Подобное было не принято даже в имперскую эпоху. Например, император Септимий Север, разгромив в тяжелой гражданской войне (193–197 годы н. э.) своих противников Клодия Альбина и Песценния Нигера, от триумфа над ними воздержался (Геродиан. III. 9. 1). Так же поступил и Сулла. Когда несли картины, изображавшие взятие его войсками различных городов, то городов, населенных римскими гражданами, среди них не было (Валерий Максим. П. 8. 7). Так что триумфатор, как видим, не стремился подчеркивать свою победу над согражданами. А что до шествия изгнанников, то Плутарх, писавший почти два века спустя, мог не понять свой источник. Речь шла не о том, что изгнанники шли отдельно от остальных, прославляя вернувшего их на родину Суллу, а участвовали в триумфе наряду с прочими офицерами победившей армии.