Любящие сестры - Элейн Гудж

– Адам, – прошептала она.

Она попыталась представить, что отдает его каким-то незнакомым людям и уходит. Забыв о нем, возвращается в колледж. Все это выглядело сейчас совершенно невозможным.

Если она отдаст его, то ее руки потеряют свое естество. Не ощущая тяжести ребенка, они будут слишком легкими, неуклюжими, неестественными. Она представила себе, что если бы отдала его, то у нее бы продолжалось кровотечение, и внутри у нее образовалась пустота, и осталась бы только оболочка, как у камыша. Раньше она очень страдала, что Джо не любит ее… но лишиться этого существа было бы еще хуже. Она знала, что это бы убило ее.

«Но как я его выращу? И как быть с Энни? Мне придется найти себе новую квартиру, где Энни не сможет распоряжаться моей жизнью и жизнью Адама тоже».

Ребенок продолжал пристально смотреть на нее. Такое впечатление, что он старается запомнить мое лицо, подумала она, и ей показалось, что от сердца у нее откололся еще один кусочек при мысли, что она видит его в последний раз. Нет, она не может отдать его. Ни потом, ни сейчас, никогда.

Ее уже не волновало, что ей придется делать… на какие жертвы ей придется пойти. Теперь она была готова пойти на все.

«Это мой сын, мой».

Адам повернул свою покрытую пушком головку к ее груди. Лорел отодвинула халат и почувствовала, как он мягкими влажными губами тут же схватил сосок. Вначале она ощутила сильную боль, но затем откинулась на спинку стула и закрыла глаза, почувствовав сильное напряжение в груди и в паху, когда молоко потекло из ее груди в ротик ребенка.

Она начала понимать, что материнская любовь делает из разумных людей глупцов, а из робких – тиранов. Если она решит выразить это на картине, то ей понадобится полотно, неизмеримо большее чем Млечный Путь. Но в центре будет Адам.

25

Слушая шум и треск международной телефонной линии, еще до того как раздался голос, Долли почувствовала, что сердце ее подпрыгнуло.

– Анри, – крикнула она. – Это ты?

Прошли недели, с тех пор как он звонил в последний раз, месяцы, с тех пор как она видела его… но эти месяцы показались годами. «Собачьи годы», – часто говорила мама Джо, когда время тянулось так медленно, что казалось, один год равен семи, как у собаки.

Конечно, нельзя сказать, что все это время она ничего не делала, а только страдала по Анри. В прошлое Рождество она много заработала, и с тех пор дела шли очень хорошо. И только в этом месяце она была на Доске» и на премьере фильма «Поцелуй меня, Кэт». Она была одним из учредителей фонда помощи Бангладеш и членом комитета по организации благотворительного бала, на котором они собрали четыреста тысяч долларов. А затем месяц назад на ежегодной шоколадной ярмарке в «Плазе». Экспозиция фирмы Жирода, которую она помогла сделать Помпо, получила второе место.

О да, она была занята все это время.

Так занята, что, залезая каждую ночь в кровать, чувствовала себя одинокой, как оставленный на морозе щенок… даже в те редкие ночи, когда была не одна.

– Ma poupée, я тебя разбудил? – раздался его голос, который был едва слышен и дребезжал из-за атмосферных помех. И тем не менее голос был такой родной. И вдруг ей показалось, что прошедших лет вовсе не было.

– Нет, – сказала она, хотя была уже половина второго ночи. – Я не могла заснуть.

И это было правдой. Она сидела в темноте, свернувшись клубочком в имсовском кресле, и смотрела сквозь огромное стекло окна на миллионы сказочных огней «Таверны Грин». Пила коньяк, отчего, она знала, будет чувствовать себя потом еще хуже. Интересным было роковое совпадение, что Анри позвонил как раз тогда, когда она была одета в его любимую ночную рубашку из потрясающего переливчатого атласа коньячного цвета с длинной бахромой и таким большим декольте, что можно было либо заболеть воспалением легких… либо излечиться от импотенции, в зависимости от того, надеваешь ли ты ее или смотришь на нее.

– Честно говоря, у меня сегодня вечер жалости, – сказала она ему.

– Извини, что?

– Вечер жалости. Это происходит так… ты садишься и начинаешь испытывать страшную жалость к себе, желательно делать это тогда, когда вокруг нет никого, кто бы мог хлопнуть тебя по спине и сказать «Эй, милашка, брось все это».

– Жаль, что меня там нет, – сказал он, и голос его звучал весело.

– Тогда это уже не был бы вечер жалости. Это было бы… я порядочная женщина, и не могу сказать тебе, как это называлось бы тогда. Во всяком случае по телефону. – Она улыбнулась и приложила трубку близко к губам, как бы целуя ее. Внутри у нее вдруг стало тепло. Видимо, коньяк начал действовать. А может быть, так действовал на нее голос Анри.

Она молила Бога чтобы Анри звонил сообщить хорошую новость, так как за последнюю неделю у нее было уже столько неприятностей, что больше она не смогла бы вынести.

Ребенок, которого Лорел решила оставить, был даром Божьим, и ей приходилось вертеться. И Вэл Каррера свалился как снег на голову после всех этих лет и именно в тот момент, когда Лорел была в ужасном положении, и к тому же он стремился разворошить старые проблемы. И когда она думала об этом, у нее внутри все холодело.

– А как ярмарка? Ты довольна ее результатами?

В первый момент Долли даже не поняла, о чем спрашивает Анри. Затем она вспомнила, что он ничего не знает ни о Лорел… ни о маленьком Адаме… ни о Вэле. Раньше она бы бросилась первым делом звонить ему, так как испытывала необходимость рассказывать ему обо всех, даже незначительных, событиях. Неужели они стали друг другу настолько чужими?

– А, ярмарка? – сказала она более воодушевленно. – Тебе следовало приехать. Это была самая лучшая ярмарка в моей жизни.

– Мне бы очень хотелось иметь возможность приехать. Но ты готовила экспозицию, а Помпо следил за тем, чтобы все было верхом совершенства и поэтому я думаю, что все было в порядке, не так ли? – Она представила себе, что он пожимает плечами, как это обычно делают французы. – Кроме этого, я не мог оставить свою дочку. Дети серьезно заболели, и Габриэлла была в панике…

– Я представляю. – Она никак не могла привыкнуть к мысли, что Анри стал дедушкой. – Черт, но ведь твоей вины в этом не было. Но сейчас, я надеюсь, им лучше?

– Маленький Филипп набирает вес, но Бруно… Габи очень о нем беспокоится, он ведь всегда был слабее. Я думаю, с возрастом это пройдет, но… она мата а матери всегда беспокоятся, ты ведь понимаешь?

– Да я понимаю, – сказала она ему… Хотя она никогда не была и никогда не станет матерью, но сейчас, когда у Лорел появился ребенок, разве не чувствовала она себя бабушкой? Долли не терпелось побыть с маленьким Адамом. Но ей придется подождать до завтра, когда она заберет Лорел и Адама из больницы. А сейчас Анри ждал ее ответа. – Да… ярмарка. В этом году одной из судей была Кларисса Холкинс, хотя эта старая курица ничего не понимает в шоколаде. Я думаю, единственное, что она ест, – это кислые лимоны. А Роджер Диллон – ты ведь помнишь Роджера? – сказал, что компания Жирода заняла бы первое, а не второе место, если бы Кларисса терпеть не могла каштаны. А гвоздем нашей экспозиции были, конечно, глазированные каштаны.