Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

что он обливает меня грязью?! – с болью спрашивала Гульшагида. – Что плохого я сделала ему?

Магира-ханум не сразу ответила.

– Я давно работаю с Салахом, и, по правде говоря, не думала, что он такой подлый и мелкий человечек… Помнится, он поговаривал об аспирантуре. Сначала Абузар Гиреевич относился к его намерению благосклонно. А потом… Вы должны знать это… Потом – разочаровался в нём. Абузар Гиреевич остановил свой выбор на вас. Возможно, за это Саматов и мстит вам.

– Где мне искать управы на него? – уже растерянно спрашивала Гульшагида.

– Тут я ничего не могу сказать. В таких делах я плохой советчик. Самой никогда ни с кем не доводилось вести тяжбу…

Гульшагида так расстроилась, что на несколько ночей лишилась сна – всё думала и думала. Вывод напрашивался только один: она ещё плохо знает людей; жизнь не так уж часто наступала ей на мозоли и не закалила в борьбе с подлостью и коварством.

После бессонных ночей и раздумий Гульшагида приняла решение, – правильным было это решение или неправильным, она не знала, но ничего другого не нашла. Она решила высказать всё в глаза самому Салаху Саматову. Однажды утром столкнулась с ним в кабинете Магиры-ханум. Даже не поздоровавшись, резко спросила:

– Скажите, почему вы при виде меня всегда начинаете паясничать – кривите физиономию, подмигиваете?..

Саматов захохотал в ответ.

– Не смейтесь! – Гульшагида сделала шаг к нему. – Я никому не позволю издеваться над собой!

– Перестаньте, не петушитесь! – вмешалась Магира-ханум. – Давайте заниматься делом…

Она направилась к двери. Следом за ней пошёл было и Салах.

– Подождите! – остановила его Гульшагида. – Если уж начали разговор, доведём его до конца.

– Я к вашим услугам! – Салах, кривляясь, отвесил поклон.

– Ещё раз повторяю – перестаньте паясничать! Я говорю с вами вполне серьёзно.

– Пожалуйста, товарищ делегат.

Гульшагида долго смотрела на него горящими глазами.

– Вы ведь не мальчишка.

– Я и сам того же мнения.

– Но и у мальчишки не достало бы глупости высмеять моё делегатство.

– Виноват, я политически неграмотный.

Ясно было – Салах продолжал насмехаться над ней, теперь уже в глаза. Жгучий гнев вспыхнул в сердце Гульшагиды.

– Даже политически неграмотный субъект должен полностью отвечать вот за эту мерзость!.. – Гульшагида швырнула ему в лицо обрывок записки.

Саматов поймал бумажку на лету, глянул и сейчас же бросил, словно схватил горячий уголь.

– В ваших интересах поднять этот пасквиль и уничтожить. Я узнала ваш почерк, Салах. Если хотите, можно устроить специальную экспертизу.

Салах сразу сник, растерялся.

– Как попала к вам в руки эта бумажка? – пробормотал он.

– Лучше бы подумали о том, что я могла передать записку Алексею Лукичу или потребовать товарищеского суда. Ну, что молчите? Струсили?! – Гульшагида горько усмехнулась. – Поднимите, говорю, сберегите на память свою грязную писанину. И впредь не смейте ни подличать, ни паясничать. Иначе получите заслуженную пощёчину!

9

И с Диляфруз надо было объясниться. Невозможно бесконечно притворяться слепой и глухой, делать вид, будто ничего не замечаешь и ничто не трогает тебя. Если у Диляфруз не хватает смелости поговорить откровенно, разговор должна начать Гульшагида, она старше. Пора положить конец всему этому.

Однажды она специально дождалась, когда Диляфруз пойдёт с работы. Встретила её на узкой садовой дорожке, взяла под руку.

– Диляфруз, милая, почему ты меня избегаешь в последнее время? – Девушка вздрогнула, но ничего не ответила, шла рядом, глядя в землю. – Какая чёрная кошка пробежала между нами? – допытывалась Гульшагида.

Они шли по скользкой садовой дорожке. Погода всё время стояла переменчивая – то похолодает, то снова потеплеет, начнёт капать с крыш. Вот и сегодня оттепель. На улицах толпы народа. Все идут не спеша, спокойно, наслаждаясь тёплой погодой. Но у Гульшагиды неспокойно на сердце. Что это? Вдруг откуда-то повеяло душистым запахом полевых цветов. Летом в Акъяре такой запах ветер приносит с лугов. А откуда такой аромат в больничном саду, да ещё зимой?.. Это Диляфруз надушилась. Может, она торопится на свидание? А Гульшагида держит её под руку и не отпускает. Они уже вышли на городскую улицу.

– Раньше ты была так приветлива со мной, Диляфруз, – продолжала Гульшагида. – Письма писала мне в Акъяр… Что случилось? Или я чем-то виновата перед тобой? Обидела чем-нибудь? Скажи мне, Диляфруз.

– Нет, нет, не думайте так! – дрожащим голосом произнесла Диляфруз. – Вы никогда не делали мне ничего обидного…

Навстречу им посредине улицы неслись с большой скоростью две машины, словно старались обогнать друг друга.

Вдруг Диляфруз рванулась вперёд, крикнув Гульшагиде: «Простите, я очень тороплюсь!» – бросилась наперерез этим машинам. Одна из них чуть не сбила её. Раздался режущий ухо лязг тормозов. Но Диляфруз, даже не оглянувшись, бежала по другой стороне улицы.

– Сумасшедшая девчонка! – закричал вслед ей шофёр, грозя кулаком.

Всё это произошло так быстро, что Гульшагида не успела прийти в себя. Сердце у неё замерло, она потеряла из виду голубую шапочку Диляфруз.

Весь вечер Гульшагида провела в тревоге. А утром, на работе, хотела было отругать Диляфруз за взбалмошную выходку, но девушка, сославшись на какое-то дело, убежала.

Вскоре после этого случая Гульшагиду вызвали на заседание партбюро. Она пошла туда встревоженная. Возникали всякие неприятные предположения, – Диляфруз, Саматов… Вон как косится на неё член бюро, она же председатель месткома, Клавдия Сергеевна, то и дело нервно затягиваясь папироской. На заседании присутствует инструктор райкома.

Но всё обошлось мирно. Выяснилось, что на партбюро вызвали её по совершенно другому вопросу. Её попросили – да, да! – руководить кружком партийного просвещения. Кружковцы уже приступили к изучению материалов партсъезда, но занятия срываются из-за несерьёзного отношения руководителя.

Гульшагида не сразу согласилась. Времени у неё сейчас в обрез. Она готовится к сдаче кандидатского минимума, ведёт на общественных началах амбулаторный приём на заводе. Но, пораздумав, всё же не набралась духа отказаться от нового поручения.

Когда она возвращалась с партбюро, встретился Абузар Гиреевич, спросил, как дела с «пламенным фотометром».

– Вы были правы, Абузар Гиреевич, – невесело улыбнулась Гульшагида, – «пламенный фотометр» при первом же прикосновении опалил мне крылья. Алексей Лукич отрезал: «Не предусмотрено сметой».

– Я предупреждал вас… В прошлом году мы уговорили его купить дополнительно один аппарат. Так ему влепили выговор за нарушение финансовой дисциплины. Теперь его трудно подбить на самостоятельный поступок. Он человек инструкции.

– Но ведь инструкции иногда отстают от жизни.

– Вероятно, но за это уж отвечают те, кто составляет инструкции.

– Вряд ли, – возразила Гульшагида. – Обычно за устаревшие инструкции никто не отвечает, сама инструкция становится как бы фетишем.

– Поэтому, я думаю, вам следует продолжать борьбу за фотометр, – заключил Тагиров.

Дома, после