Кардонийская рулетка - Вадим Панов

Но в том, что намечено на завтра, красоты нет. Это будет работа, нужная в первую очередь заказчику, и этот факт бесконечно печалил Сапожника.

— Ради чего мы рискуем?

— Что, извини? — не понял Лайерак.

— Ради чего рискуем? — повторил Шо. — Мы поставили планету на уши — зачем?

— Так должно быть, — медленно ответил Отто.

И Сапожнику вдруг показалось, что в глазах Огнедела заиграли отблески всех недавних пожаров: тонущие канонерки, летящий в никуда поезд, пылающее здание… Не хватало самого главного, несостоявшегося, но и без него всполохи выглядели угрожающе: Лайерак догадывался, куда идет разговор, и направление ему не нравилось.

Шо стало страшно. Чтобы продолжить, ему пришлось собрать в кулак всю свою волю, но он продолжил:

— А мне начинает казаться, что мы работаем за деньги.

Прозвучало, и теперь ничего не важно, кроме ответа.

Сапожнику очень хотелось, чтобы Отто вспылил, оскорбился, чтобы потребовал объяснений, но торопиться с ответом Лайерак не стал. Сделал глоток кофе, вернул чашку на блюдце. Неспешно раскурил сигарету, предварительно помяв ее в пальцах. Поморщился, наверное от солнечных лучей, и кивнул на прохожих:

— Согласен ли ты с тем, что все они скоро умрут?

— Нет, Отто, даже не думай — никаких прогулок на катере! — Смех. Отто пытается объяснить, что нормы приличий будут соблюдены.

— Глупо отрицать очевидное, — ответил Шо.

— Атеисты, религиозные фанатики, полицейские, борцы за свободу, адигены, простолюдины — никто не останется навсегда. Мы пытаемся сделать мир иным… мы делаем его иным, будим людей, открываем им глаза, но мы уйдем, а мир останется. Пусть измененный, но останется. Повседневный мир: будничный и тусклый, как черно-белые картинки твоей любимой синемы. Он просыпается изредка: войны, революции, катастрофы… Расцветает ненадолго, но вскоре вновь засыпает. Мы его изменим, обязательно изменим, но вскоре мир снова станет скучным, а потому необходимо постоянно наполнять его красотой. Постоянно добавлять изящества. Добиваться того, чтобы мир не засыпал, чтобы изменения его стали перманентными.

— За деньги?

Повторять вопрос было еще более опасно, чем задавать его в первый раз, однако Лайерак не разозлился.

— Меня, к примеру, забавляет тот факт, что одни эксплуататоры пытаются с нашей помощью свести счеты с другими…

— Я чувствую себя проституткой.

— Ребята, фильма начнется через пятнадцать минут! Бежим!

Молодой Отто умчался, держа за руку одну из девчонок. Исчез в толпе, случайный тезка, а Отто старый, проводивший студента странным взглядом, в котором боль смешалась с завистью и раздражением, вернулся к тому, с чего начал:

— Они все равно умрут. В свободе или рабстве, на войне или в постели, здоровыми или больными, верующими или нет — они умрут. И мы с тобой подохнем, Шо, и поэтому я постараюсь не упустить ни одной возможности добавить в мир немного красоты. Мне платят — пусть, мне не платят — буду делать ради удовольствия. Огонь был в начале, огнем все закончится… — Лайерак достал еще одну сигарету — его пальцы подрагивали. — Огонь — это красиво.

— А как же наши идеи? — тихо спросил Сапожник.

— Все идеи — дерьмо, кроме одной: мы все умрем.

— Но…

— Ты ничего не понял, Шо! — Огнедел вдавил так и не зажженную сигарету в пепельницу. — Наша цель — обрушить власть. Но для этого мы должны обрушить мир. А обрушить мир возможно лишь тогда, когда он теряет равновесие, а значит, каждая наша акция должна нести удар не власти, а миру!

«— Синяя краска для волос перестала пользоваться спросом, — авторитетно заявил Зверге, машинально поигрывая зажатой в руке вилкой. Это была старая привычка, только раньше, в университете, Зверге размахивал карандашом. — Никто больше не хочет походить на спорки с Куги, мода закончилась.

— И как ты выкручиваешься? — спросил я.

Из вежливости спросил, только из-за нее. Рассуждения о бизнесе старины Зверге, который настолько углубился в парфюмерно-косметическую алхимию, что даже открыл в Шекберге соответствующий салон, наскучили мне еще час назад, но останавливать старого друга я не стал. Зверге же не понимал моего состояния и продолжал раскрывать секреты правильного впаривания богатым дамочкам кремов от ожирения и эксклюзивных красок для волос.

— Сейчас новый тренд — все оттенки красного, — самодовольно сообщил толстяк, который некогда списывал у меня контрольные по элементарному смешиванию. — Я предлагаю самую широкую палитру: от бледно-розового до бордового, так что от клиенток отбоя нет.

Да уж, достойное занятие для выпускника Гинденбергского университета Герметикона. Хотя… Кто я такой, чтобы обвинять старину Зверге? Можно подумать, я занимаюсь академической наукой!

— Парфюмеры слишком зависят от веяний моды, — хмыкнул Юдаро. — Мой бизнес устойчивее.

Старина Юдаро — с ним мы три года делили комнату — занимался окраской тканей и хвастался, что придумал удивительные оттенки, позволяющие солдатам сливаться с местностью.

— Твой бизнес устойчив, пока ты даешь взятки военным, — хохотнул Зверге.

— Не только им, — уточнил Юдаро.

— Это безнравственно.

— А ты спишь с половиной своих клиенток, — парировал Юдаро. — Поэтому они и ходят в твой салон.

— Кто виноват, что я нравлюсь женщинам? — Зверге подмигнул мне: — Ты, надеюсь, избавился от своей знаменитой стеснительности?

Наверное, это и называется искушением: мы сидели в „Эсмеральде и Ромео“, одном из лучших ресторанов Шекберга, ели фаршированную въельду — четверть цехина порция, и запивали ее белым суранским — полцехина бутылка. Такие траты на „просто поужинать“ не в моем стиле, но счет оплачивали богатые друзья, наперебой старающиеся заманить меня к себе. Не из-за того, что я великий алхимик — я не такой, а потому, что два этих самодовольных стервеца любили меня и искренне желали мне добра.

Я тоже их любил. Но я уже не был тем Андреасом Мерсой, которого они знали по университету. Я даже просто Андреасом перестал быть, заделавшись Андреасом Оливером…

— Ты правильно сделал, что смылся с Заграты.

— Но Астрологический флот — не вариант для такого таланта, как ты.

— Служба слишком опасна.

— Цеппели пропадают… ты сам только что рассказывал об этом адигене…

— О мессере Помпилио.