Самая страшная книга 2014-2025 - Ирина Владимировна Скидневская

не дать завалиться на побеленную стену. Солнце пробивалось сквозь покрытое трещинами и надписями стекло подъезда и плясало бликами в завитушках сигаретного дыма. От табачной гари к горлу Рыбина подкатило все выпитое полчаса назад.

Рыбин ухмыльнулся. Хотел сказать «привет», но с губ посыпалась лишь невнятица. Солнце слепило глаза, накатывал жар. Как на Сковородке – обледенелой впадине на склоне пика Ленина, где лед концентрирует и отражает солнечный свет, будто лупа, и на смену лютому холоду неожиданно приходит убийственная жара. В голове метались оглушенные остатки мыслей. Баба Люда… Старуха, жившая в квартире по соседству. Старуха, которая гоняла их с Зуевым с яблонь во дворе – их первых вершин. Старуха, которой он теперь носил продукты из магазина. Сегодня забыл. Взял только пойло…

Рыбин завозился в кармане безвольной и онемелой, будто обмороженной, рукой. Выудил и выронил на стертый коврик ключи. Зуев поднял связку, открыл дверь, не слишком бережно втолкнул Рыбина внутрь. От резких рывков в глазах помутнело, по телу волной прокатился болезненный озноб. Совсем как в девяностом, когда тот же Зуев вот так же волочил одуревшего от острейшей горной болезни Рыбина со склона Гашебрума в Пакистане. Любые физические ощущения почти всегда отражались в памяти Рыбина чем-то из альпинистского опыта – неудивительно, если подумать, ведь он отдал горам столько лет. Бо`льшую часть жизни, наверное. По крайней мере, хотелось верить, что бо`льшую – поскорей бы она уже закончилась.

Рыбин споткнулся и зарылся лицом в снег. Нет, не снег, а обувь, в беспорядке разбросанную в прихожей. Прямо в белые кроссовки. «Белые тапочки», – подумал Рыбин. Туманная связь между высокогорьем, снегом, белыми кроссовками и похоронами показалась ему столь остроумной, что он тут же попытался встать и поделиться с Зуевым этим невероятно смешным соображением. «Я так долго забирался так высоко, чтобы почувствовать себя так дерьмово, – мелькнуло в голове. – А всего-то нужно было залпом вдуть натощак дрянного коньяка».

Зуев втолкнул его в ванную. Вспыхнул свет, холодный и безжалостный, как горное солнце. Рыбин попытался засмеяться. Вместо этого его вырвало. А потом все померкло.

– Так дальше нельзя, Саш, – сказал Зуев, когда они сидели на кухне спустя несколько… минут? Часов? Дней? Рыбин не знал. Все смешалось. С мокрых волос на лицо стекали холодные струйки. В голове чуть прояснилось, и оттого стало еще хуже – казалось, каждая косточка, каждый нерв, каждая клетка в теле болезненно ноют. Но хуже всего была эта огромная пустота, ледяная каверна внутри, появившаяся в тот миг, когда Ани не стало. И теперь лишь спиртное могло ненадолго заполнить эту пустоту, предательски ложно заместить ее, как мягкий снег забивал трещины в леднике, делая их еще опаснее для неосторожных восходителей.

– Это мне решать, – пробормотал Рыбин, обхватив рукой чашку с чаем. Он хотел сказать резко, уверенно, будто он полновластный хозяин развалин своей жизни. Но голос дрогнул, опаленное рвотой горло подвело, и получилось жалко.

Зуев покачал головой. Он не собирался спорить и убеждать. Это тоже было частью философии их горного племени. Там, наверху, ты мог рассчитывать на помощь, лишь пока сам был готов бороться за жизнь. Никто не стал бы жертвовать собой ради того, кто сам не желает спасения.

– Я хочу, чтобы ты кое-что увидел, – сказал Зуев и вытащил из рюкзака ноутбук. Компьютер в изодранном скалами и льдом, потертом альпинистском рюкзаке – кажется, том самом, который подарили Зуеву Рыбин с Аней на тридцатый юбилей, – казался вопиющим анахронизмом.

Пока ноутбук загружался, Рыбина прошибла дрожь; промокшая футболка морозила тело, с мокрых волос на стертый линолеум кухни капала вода – чуть раньше Зуев затолкал его в душ и включил холодную воду.

Зуев неуклюже, по-обезьяньи обхватив мышку, навел курсор на видеофайл, торчавший ровно посередине рабочего стола. Обоями служило – кто бы сомневался – фото заснеженного горного пика. Рыбин машинально отметил характерный акулий зуб Маттерхорна. Они с Аней поднимались туда, по гребню Цмутт… когда? Когда-то. В прошлой жизни.

На экране появилась картинка. Очень скверная, черно-белая картинка, утопающая в белой ряби, словно в компьютере Зуева началась метель – возможно, сошедшая со склонов фото-Маттерхорна. Рыбину пришлось наклониться, чтобы что-то разглядеть – вдобавок к рябящему экрану, перед глазами все подрагивало, подергивалось остаточной пьяной мутью. Но вскоре он разглядел троих людей. Рыбин не был экспертом в истории альпинизма, но брезентовые штормовки, оленьи сапоги, рюкзаки а-ля советский «колобок» и ледорубы с деревянными ручками явно намекали на самую зарю горных восхождений. Звука не было – один из героев видеоролика, с заснеженной бородой и круглыми горными очками на глазах, повернулся к другому и что-то сказал, но Рыбин ничего не услышал. Может, он оглох от пьянства, или отчего-то онемел компьютер Зуева… или же кинохроника была старинной, немой.

Миг спустя Рыбин понял, что на самом деле видит куда больше народу – еще человек шесть, даже менее различимых, чем утопающая в белой ряби троица. Но было в них нечто странное, что-то в движениях, в жестах… Какая-то неестественная синхронность.

– Погоди, сейчас получше будет, – сказал Зуев, и Рыбин с удивлением отметил в обычно лишенном эмоций голосе друга нотки нетерпения. Впрочем, слова Зуева могли исказиться в спиртовом дурмане, все еще окутывавшем сознание Рыбина ядовитой пеленой.

Картинка и правда очистилась – то ли снегопад там, в древней киносъемке, поутих, то ли эта часть пленки лучше сохранилась. А может, и то и другое сразу. Так или иначе, Рыбин понял, отчего движения множества людей на экране показались ему странными.

Это были отражения. Множество отражений на поверхности льда.

Кем бы ни были трое в объективе неизвестного хроникера, они стояли среди причудливых ледяных столбов – сераков. Рыбину не раз доводилось видеть подобных исполинов. Но никогда ему не встречались настолько гладкие. Ледяные выросты казались отполированными, как зеркала.

Мысль о зеркалах потащила из забитых алкоголем погребов памяти какую-то догадку, но та сорвалась и тут же плюхнулась обратно в темноту.

– Кто это? – прохрипел Рыбин. Дрожащая рука ощупывала карманы джинсов в поисках сигарет.

– Экспедиция Харта, – ответил Зуев, и его лицо – обычно столь же богатое эмоциями, как гранитный барельеф, – тронула тень улыбки.

– Да ладно? – фыркнул Рыбин. Он наконец нашел сигареты – и обнаружил, что те безнадежно промокли во время душевой экзекуции.

– Смотри дальше, – сказал Зуев, не отрывая взгляд от экрана.

Рыбин продолжил наблюдать за происходящим на экране. В очищающейся от дурмана голове стремительно расцветало островками боли похмелье, вместе с которым пришла паранойя и подозрительность – зачем Зуев это показывает? Зачем сказал, что на экране мифическая