Театр. Том 2 - Пьер Корнель

которую Помпей, равно как иные римские деятели, продолжал вести против Сертория и после того, как добровольное отречение и смерть тирана позволили, хотя бы по видимости, возродить республику. Это в самом деле нелегко объяснить. Можно не сомневаться, что стремление к самовластию, привитое римлянам Суллой, не умерло вместе с ним и что Помпей, а также многие другие, кто втайне помышлял занять место диктатора, боялись, как бы Серторий не стал для них серьезной преградой — то ли в силу его неизменной любви к родине, то ли по причине его громкой славы и талантов, которые заставили бы римлян отдать ему предпочтение в случае, если бы потрясенное в своих основах государство оказалось не в состоянии обходиться без единого владыки. Не желая принижать Помпея тайным и ревнивым честолюбием, семена которого распустились впоследствии столь пышным цветом и которое, вероятно, было истинной причиной войны в Испании, я счел уместным продлить жизнь Суллы и объяснить несправедливость происходящего крайностями его диктатуры. Это дало мне также возможность поведать, к чему приводит горячая любовь Помпея к Аристии, с которой он, вне сомнения, сошелся бы снова, если бы не страшился тирана, чье ненавистное, хотя и прославленное имя придает особый вес рассуждениям о политике, составляющим душу моей трагедии.

Конечно, Помпею несколько изменяет обязательное для полководца благоразумие, когда он, положась на слово Сертория, едет для переговоров в город, где глава враждебной партии является полным хозяином; но доверие смельчака к смельчаку, римлянина к римлянину дает ему известные основания не опасаться ловушки со стороны столь великого человека. Он — и здесь я не могу не согласиться с критиками — мало заботится у меня о своей безопасности, но мне не удалось бы сохранить единство места без этого намеренного промаха, в котором повинен не мой недосмотр, а слишком стеснительное правило. Если же на твой взгляд, читатель, этот промах нельзя извинить даже тем, что Помпею не терпится увидеть жену, все еще страстно любимую им, и он боится, как бы, не зная его намерений, она не нашла себе другого мужа, ты все равно отпустишь мне мой грех за наслаждение, доставленное тебе сценой переговоров, которая, по мнению многих знатнейших и умнейших людей при дворе, одна стоит всей пьесы. Снисходительность твою не осудит и сам Аристотель, дозволяющий иногда показывать на сцене вещи, противоречащие здравому смыслу{154}, коль скоро есть надежда, что они будут благосклонно приняты публикой и, способствуя успеху представления, оправдают подобную благосклонность.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

СЕРТОРИЙ

предводитель марианцев в Испании.

ПЕРПЕННА

легат Сертория{155}.

АУФИДИЙ

военный трибун в войске Сертория.

ПОМПЕЙ

полководец сулланцев.

АРИСТИЯ

жена Помпея.

ВИРИАТА

царица Лузитании, нынешней Португалии.

ФАМИРА

наперсница Вириаты.

ЦЕЛЬС

военный трибун в войске Помпея.

АРКАС

вольноотпущенник Аристия, брата Аристии.

СВИТА.

Действие происходит в Нертобриге, городе в Арагоне, завоеванном Серторием, нынешнем Калатаюде{156}.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Перпенна, Ауфидий.

Перпенна.

Что, Ауфидий, мне парализует волю?

Я трепещу пред тем, о чем мечтал дотоле.

Измена кажется мне гнусностью такой,

Что от моих надежд дух отвратился мой,

И в миг, когда могу заветного величья

Недорогой ценой предательства достичь я,

Не в силах нанести удар рука моя —

Так о бесчестии боюсь помыслить я.

Хоть честолюбие сияньем ложной славы

Сулит мне заплатить за умысел кровавый,

Хоть тщится, голосу соблазна внять спеша,

Оковы совести сорвать с себя душа,

Ей это, вопреки всему, не удается:

Их не порвав, она сама на части рвется,

Да и к Серторию благоволящий рок

Все время от него отводит мой клинок.

Ауфидий.

Ужель откажешься ты от удачи верной

Из щепетильности похвальной, но чрезмерной?

В необходимости дурную кровь пролить

Беды не видит тот, кто жаждет первым быть.

Ты должен бы понять по зрелом размышленье:

Гражданская война есть царство преступленья,

А где оно царит, там нету ничего

Опасней и смешней, чем избегать его.

Честь, добродетель, стыд — кому все это надо?

Ни Марий, ни Карбон{157} не ведали пощады,

А Сулла…

Перпенна.

Да, и он, как Марий, был готов

На казнь без счета слать им сломленных врагов.

Поочередно верх в сраженьях оба брали,

Поочередно Рим пятою попирали,

Чиня насилия, проскрипции{158} вводя

И в ярости своей до зверства доходя.

Их рознь в толпу убийц сограждан превратила,

Но все ж изменников она не породила:

Как яро бы сердца гнев ни обуревал,

Кровь партии своей никто не проливал

И на ее вождя, чтоб стать ему заменой,

Не заносил клинок рукою дерзновенной.

Ауфидий.

Ужель Перпенна встать и в самом деле рад

Под стяг того, кого славнее он стократ?

Ну что ж, тогда прервем войну и склоним выи,

Как их склонил весь мир под игом тирании.

Зачем нам погибать от ран и тягот здесь?

Коль рабства жаждем мы, у Суллы цепи есть.

Хоть римлянину жить в неволе и негоже,

Но раз уж воли нет, жить лучше в Риме все же.

Перпенна.

Подумай и возьми назад свои слова.

Пока мы держимся, республика жива.

Испания — оплот растоптанной свободы.

Здесь кров себе нашел цвет римского народа,

И в руки вновь взяла утраченную власть

Сената лучшая, достойнейшая часть.

От имени ее Серторий управляет:

Сбирает дань с племен, царьков их вразумляет

И защищает нас, кем тут представлен Рим.

Коль скоро партии глава необходим,

Серторий же досель удачлив был сверх меры,

И это имя чтят по всей стране иберы…

Ауфидий.

Да, имя! Вот чем он остановил твой взлет,

Чем отнял у тебя и славу и почет.

А в подтверждение тебе напомню день я,

Когда ты войско вел с ним на соединенье

И должен был…

Перпенна.

Не тщись мне рану растравлять!..

Когда я под начал принять был должен рать,