Вожди и сподвижники: Слежка. Оговоры. Травля - Николай Зенькович

Прошли годы. Как-то при встрече Никита Сергеевич Хрущев спросил меня: «Семен, ты тогда с нами был на квартире у Серго. Ты знал, что было причиной его смерти?» Я ответил, что, кроме официальной версии, мне ничего не известно. Никита Сергеевич сказал мне, что в то время и он, кандидат в члены Политбюро, тоже ничего другого не знал».

А вот что пишет по этому поводу Р. Медведев со ссылкой на жену Серго. Вечером 17 февраля Орджоникидзе, несмотря на крушение отношений со Сталиным, отправился на работу в наркомат. Подписал множество телеграмм, деловых бумаг, назначил ряд встреч на следующий день. Однако утром следующего дня не поднялся с кровати, не оделся и не вышел к завтраку. Просил никого не заходить к себе и все время что-то писал. Днем в квартиру Серго пришел его друг Г. Гвахария. Но Серго не принял его, велел лишь накормить его в столовой. Стало темнеть. Решив еще раз зайти в спальню к мужу, Зинаида Гавриловна, проходя через гостиную, зажгла свет. И в этот момент в спальне раздался выстрел. Вбежав туда, она увидела мужа, лежавшего на кровати. Он был уже мертв.

Она сразу же позвонила Сталину, квартира которого была напротив. Он пришел не сразу — сначала собрал членов Политбюро. В спальню вбежала и сестра жены. Она увидела на письменном столе листки бумаги, исписанные бисерным почерком Серго. Вера Гавриловна схватила эти листки и зажала в руке, читать она не могла. Когда Сталин вошел в спальню в сопровождении Молотова, Ворошилова и других членов Политбюро, он сразу увидел листки в руке у Веры Гавриловны и вырвал их. Зинаида Гавриловна, рыдая, воскликнула:

— Не уберегли Серго ни для меня, ни для партии!

— Молчи, дура! — оборвал ее Сталин.

Рой Медведев впервые опубликовал хранящиеся у него рукописные воспоминания Константина, младшего брата Серго. Константин работал в Управлении гидрометеослужбы при Совнаркоме СССР. Арестовали его в 1937 году сразу после гибели старших братьев, и провел он в лагерях шестнадцать лет, дождавшись реабилитации лишь после смерти Сталина.

В тот роковой день, 18 февраля 1937 года, Константин вместе со своей женой вечером катались на коньках в Сокольниках. Как обычно, решили навестить Серго. У подъезда шофер Н. И. Волков сказал:

— Поторопитесь…

«Я ничего не понял, — рассказывает К.Орджоникидзе. — Поднявшись на второй этаж, мы с женой направились в столовую, но нас остановил работник НКВД, стоявший у дверей. Потом все же нас впустили в кабинет Серго, я увидел Гвахарию. Он произнес: «Нет больше нашего Серго».

Я поспешил в спальню, но мне преградили путь и не допустили к покойнику. Я вернулся в кабинет ошеломленный, не понимая, что произошло.

Потом пришли Сталин, Молотов и Жданов. Они прошли сначала в столовую. У Жданова на лбу была черная повязка. Вдруг из кабинета Серго увели Гвахарию, почему-то через ванную комнату. После этого Сталин, Молотов и Жданов прошли в спальню. Там постояли они у покойника, потом все они вместе вернулись в столовую. До меня донеслись слова, сказанные Зинаидой Гавриловной: «Об этом надо опубликовать в печати». Сталин ей ответил: «Опубликуем, что умер от разрыва сердца». — «Никто этому не поверит», — возразила Зинаида Гавриловна. Далее она добавила: «Серго любил правду и нужно опубликовать правду». — «Почему не поверят? Все знали, что у него было больное сердце, и все поверят», — так закончил Сталин этот диалог.

Двери в спальню были прикрыты. Я подошел к ним и, немного приоткрыв, увидел, что там сидят на стульях у ног покойного Ежов и Каганович. Они о чем-то разговаривали. Я сразу же закрыл дверь во избежание излишних нареканий.

Спустя некоторое время в столовой собрались члены Политбюро и ряд других высокопоставленных лиц. Появился и Берия. Зинаида Гавриловна назвала Берию негодяем. Она направилась к Берии и пыталась дать ему пощечину. Берия сразу после этого исчез и больше на квартире Серго не появлялся.

Тело покойного из спальни было перенесено в кабинет. Здесь брат Молотова сфотографировал покойного вместе со Сталиным, Молотовым, Ждановым, другими членами правительства и Зинаидой Гавриловной. Потом приходил известный скульптор Меркуров и снял маску с лица Серго.

Зинаида Гавриловна обратилась к Ежову и Паукеру и просила сообщить родственникам в Грузию, чтобы на похоронах присутствовал старший брат Папулия. Ежов на это ответил: «Папулия Орджоникидзе находится в заключении, и мы считаем его врагом народа, пусть отбывает наказание, можно оказать ему помощь теплой одеждой и питанием. Остальным родственникам мы сообщим, дайте только адреса».

Я дал им адреса брата Ивана и сестры Юлии, а также жены Папулии Нины.

Поздно вечером приехал Емельян Ярославский. Увидев покойника, он упал в обморок. С трудом уложили его на диван. Когда Ярославский пришел в себя, его на машине отправили домой. После этого приехал Семушкин. День был выходной, он отдыхал на даче в Тарасовке. Увидев страшную картину, Семушкин стал буйствовать. Пришлось чуть ли не связанным, силой отправить его домой.

Секретарь Серго Маховер, пораженный увиденным, произнес запомнившиеся мне слова: «Убили, мерзавцы!»

…В ночь на 20 февраля 1937 года состоялась кремация. На следующий день, 20 февраля, состоялись похороны. С запозданием приехали в Москву брат Иван с женой и сестра Юлия с мужем.

Через некоторое время начались усиленные аресты…»

Нельзя не привести и два эпизода, рассказанные А. Антоновым-Овсеенко в уже упоминаемой в этой главе публикации.

В начале февраля 1937 года Орджоникидзе, гуляя с Микояном и Ворошиловым по Кремлю, говорил о самоубийстве как о единственном исходе. Он был подавлен, он прямо сказал, что не выдержит более ни одного дня… Однако подобное свидетельство Ворошилова и Микояна «по секрету» близким людям не в угоду ли генсеку было ими сочинено?

И второй эпизод. Он связан с воспоминаниями А. Т. Рыбина, служившего одно время шофером у Орджоникидзе, потом, с 1929 года, в личной охране Сталина. 18 февраля 1937 года коллега Рыбина стоял на посту возле квартиры Серго и, услышав выстрел, не вошел внутрь. Он действовал, по мнению А. Антонова-Овсеенко, вернее, бездействовал согласно полученному приказу.

Если же принять во внимание долгое время замалчивавшееся свидетельство одного из заместителей Орджоникидзе, который днем 18 февраля шел к наркому по спешному делу без вызова, и сопоставить с новыми данными бывшей ответственной сотрудницы Наркомтяжпрома В. Н. Сидоровой, записью рассказа которой началась эта глава, то нельзя не задуматься над заявлением С. З. Гинзбурга, категорически отвергающего как первоначальную, официальную версию о смерти Орджоникидзе в результате паралича сердца, так и вторую, появившуюся в шестидесятых годах — о его самоубийстве. Так вот, этот заместитель наркома перед входом в дом, где жил Серго, столкнулся с каким-то человеком в черном костюме. Мужчина в крайнем возбуждении вскрикнул: «Это не я! Это не я! Меня заставили…» — и пробежал мимо.

Приложение № 16: ИЗ ЗАКРЫТЫХ ИСТОЧНИКОВ

(Орджоникидзе в то время был членом Реввонсовета Республики.)

«Секретно. Т. Серго! Получил сообщение, что Вы и командарм 14-й пьянствовали и гуляли с бабами неделю…

Скандал и позор! А я-то Вас направо и налево нахваливал! И Троцкому доложено…

Ответьте тотчас:

Кто Вам дал вино?

Давно ли в Рев. военном совете пьянство?

С кем еще пили и гуляли?

— тоже — бабы?

Можете по совести обещать прекратить или (если не сможете) куда Вас перевести? Ибо позволить Вам пить мы не можем.

Командарм 14 — пьяница? Неисправим? Ответьте тотчас. Лучше дадим Вам отдых. Но подтянуться надо. Нельзя. Пример подаете дурной.

(Орджоникидзе все отрицал и, конечно же, обиделся. Это следует из еще одной ленинской телеграммы от 3 апреля 1920 г., которая, в отличие от первой, попала в Полное собрание сочинений вождя.)

«Получил Ваше обиженное письмо. Вы рассматриваете напрасно обязательный для меня запрос как недоверие. Надеюсь, что Вы еще и до личного свидания бросите неуместный тон обиды».

4 сентября 1926 г.

(30 августа 1926 г. Политбюро опросом приняло предложение Северо-Кавказского крайкома ВКП(б) об отзыве Орджоникидзе из Закавказья, утвердив его вместо Микояна первым секретарем Северо-Кавказского крайкома.)

Молотович!

На днях был у меня Серго. Он взбешен формулировкой постановления ЦК об его отзыве. Формулировка об отзыве расценивается им как наказание, как щелчок, данный ЦК неизвестно за что. Фраза же о том, что Серго переводится в Ростов «вместо Микояна» рассматривается им как намек на то, что Микоян выше Серго, что Серго годится лишь в заместители Микояна и т. п. Он понимает, что у ЦК не было и не могло быть желания обидеть Серго, дать ему щелчок, ставить его под Микояна и т. д., но он считает, что получившие выписку постановления ЦК могут понять его именно как выпад против Серго, что надо было формулировать лучше, точнее. Я думаю, что надо удовлетворить Серго, ибо он поставлен объективно ввиду случайной ошибки в формулировке в положение обиженного человека. Можно было бы исправить формулировку примерно таким образом: