Тайны гор, которых не было на карте... - Анастасия Вихарева

— Или кота! — сдурела Манька. — Животные тоже земля? Я же нахожу собак или других животных, которых убивали… А могли не убивать… Эмоций в объектах не бывает, только состояние… Получается, черт — подпространственный объект?

— Черт — мифическое существо, преимущественно мука Ада, а в Раю — умнейшее социальное расслабление, — ответил Дьявол. — Черт из Вечности — это черта, начертание, чертеж, чертог, моя мысль, обращенная в землю. Но не как слово, а как идея, как законченный образ. Я могу спорить с этой идеей, огласить приговором, задвинуть или воплотить в любое время, в какой-то степени — это голос земли и весь опыт, который она имеет, и который только черти могут понять и поднять. Страшно подумать, сколько времени я существую. Не будь чертей, я бы половины не упомнил, о чем передумал за это время. Поэтому в полной мере чертей можно назвать моим информационным банком, кладезем мудрости, хранилищем моих мыслей, которые земля не видела, но понимает. Черти не подчиняются красной глине — она, хоть и имеет свое "Я", именно земля, а черт выше материальности. Черт, которого лепит вампир — мудрое начало убогой сущности вампира, но он тоже не имеет земли и выше ее, занимая и забивая собой пространство. Это совершенно объективный объект, приставленный к сознанию. Скажем так: там, где Бог ступил на землю и прочирикал свое имя, попирая Закон, возмущенная Твердь навешивает на то место ярлык. Это знамение всякому. Естественно, такой ярлык применим только к человеку. А поскольку человек — два в одном, то ярлык самым скверным образом приклеивается и на душу. Получается некое подобие черта, которое крутится над пространством человека, в виде опоясания. У опоясания есть лицевая сторона, а есть изнаночная. Изнаночная — пустая оболочка, лицевая — содержание преступления перед землей. Подпространственные объекты — сума, а откуда они берутся, само слово отражает суть — с ума человека.

Подошел Борзеевич и сразу заинтересовался разговором. Он бросил наземь нанизанных на веревочку окуней, мелкую разную рыбешку на уху и кочаны свежих розеток мясистой травы, похожую на капусту, но различную по вкусу.

— Сдается мне, Маня, у тебя давно такой мешок собран, — он шел в пещеру и, услышав разговор, остановился с заинтересованным видом. — Они много чего туда кладут, чтобы любому было ясно, что ума у тебя нет, раз такой хлам подбираешь, от которого любой нос воротит. Падаль всякую, навоз, мочу, кровище, или гробик на хребет положат. Придешь ты делом, а нечем тебе, скажет человек, дело делать! И сама ты понимаешь, нет у тебя ничего такого, чтобы человеку предложить. А себе складывают… — последние слова Борзеевич проговорил уже из пещеры, но тут же появился с котелком, солью, и ножом, и принялся чистить рыбу, осаливая со всех сторон. Да так ловко, что Манька залюбовалась. — И в игольное ушко канат можно вдеть, и верблюда провести — это смотря, какая игла, и какой верблюд. Сума вампира у тебя на небе, и ржа ее не подтачивает, и моль не подъедает, светит она как путеводная звезда — всю землю пройди пять раз из конца в конец, а сокровищ сумы на земле не найдешь. А люди на нее ловятся, точно так же, как ты.

— И что, получается на небе вампира моча, навоз и блевотина? — засмеялась Манька.

— Они за твоей сумой не бегут, они от нее бегут всю жизнь, — отрезвил ее Дьявол. — Вампир для тебя и человека знамение богатства, а ты — знамение бедности! Вампир не только от сумы твоей бежит, он от тебя бежит. Постарайся понять: сама сума — поясок, который обращен содержанием в землю, которую убивали. Ты без ума сидела на убитом вампире и раздавала выше перечисленное: навоз, мочу, блевотину, хвори и проклятия. А вампир свою суму с умом раздаривал, и содержание ее было другим: деньги, дорогие украшения, квартиры, машины, здоровье и благословение, последнюю рубаху…

— Неужели все это ради денег? А зачем, если ими насладиться нельзя?

— Ну почему… Ты же думаешь о многом, и однажды понимаешь: нет у тебя ничего — и сразу кровь. А вампир думает о нищете своей, и однажды понимает: все есть — и сразу радость. А понимаете вы, как только вокруг себя посмотрели. Нашла ты копейку — у тебя большая радость, он потерял копейку — у него огромное горе. Сума одно, а жизнь противоположное.

— Глупость какая! Неужели надо убивать себя, чтобы всю жизнь чувствовать себя нищим и видеть богатым?

— Глупость не глупость, а чужой Бог именно так и думает, когда собирается светить на все времена, — мудро заметил Борзеевич. — Была такая история: как-то раз богатый человек встретил Спасителя. И земля у него была, и счастье у него было. Но захотелось ему жизни вечной, как у того вампира. И спросил он: могу я таким же стать? И сказал вампир: нет! Сначала откажись от всего, что у тебя есть и полюби меня, потом станешь как я, ибо невозможно вампиру быть вампиром, если у него хоть что-то есть свое, потому что я — как Бог, у которого нет земли, нет имущества, только чужое!

Но! Любому человеку в голову не приходит судить Спасителя, который ворует осленка у хозяина на глазах, и чистоплюи ему отвечают: "Господу надо!", как человек осудил бы человека. С одной стороны, бессовестной идеологией один вампир объясняет другому, как мертв, и как глуп человек, не имея Бога перед глазами. Ешь его, пей, ограбь — если Бог, все позволено, все простят.

Я не знаю, о каком Боге Спаситель говорил, — скорее всего, в его представление Бог — Отец был такой же, как Он Сам. И поклонялся Он вампиру, который снял с Него одну одежду и заменил другой.

Дьявол — не бездомный, не убогий, не калека. Весь мир ему принадлежит. Он не бегает за царствами, и не трутень, жнет и сеет в земле своей. Это человеку кажется, что Дьявол вроде бы не трудится — лежал камень сотни лет, и будет лежать, но лишь для человека он камень, Дьяволу плоть. Что ему со своей плотью делать? Кромсать себя всякий раз, как человеку показалось, будто он убыл куда, чтобы видел он, что Дьявол удивительное существо? Мог бы просто посмотреть вокруг, сколько живой плоти плодится и размножается. И было бы больше, если бы человеку не мнилось, что жизнь вокруг — угроза ему.

Нищету, боль, страх, болезни — все в своей земле собирают вампиры. Даже проклятие, из его земли оставляет тебя ни с чем. И вампиры решили, что раз проклятие кажет себя здесь, а благословение там, то здесь их земля, а там твоя. И думают, когда поливают свою землю грязью, искренне полагая, что им дано мерзостью напоить связанного с ними человека, которого держат в своей руке. Они не жалеют, они же забор ставят, чтобы ты могла только стоять! Пока стоишь, вся жизнь проходит мимо. А вампир получает за двоих. И не замечает, как меняется сам.

Червяк не сок, даже если он радует вампира. Черви могут оставить без воды, но заменить ее, им не дано. Нет у вампира ничего, пыль в глаза пускает, тем и живет, а ты, какой бы бедной не была — богата. Падаль в твоей земле гниет, а горсть ее все равно делят вампиры. Не ты их, они твою! И сразу замечают, как только перекрываешь им кислород. А ты разве замечаешь, как они убивают тебя? Но добыл бы разве вампир твою землю, если бы не положил столько мин, когда каждый твой шаг вырывает у тебя плоть? Проклятые — добрые и отзывчивые люди, если страх не заставил их убежать от человека. Это проклятие вампира, вместо благословения души, настраивает людей против проклятого.