Тэсс из рода дЭрбервиллей. Джуд Незаметный - Томас Гарди

Однако она по-прежнему нервничала и почти жалела, что купила статуэтки.

То и дело заглядывая под листья, чтобы проверить, цела ли рука у Венеры, она вступила со своей языческой ношей в наихристианнейший из городов страны по невзрачной улице, параллельной Главной, и, завернув за угол, подошла к боковому входу в лавку, где жила и работала. Она сразу же пронесла покупки в свою комнату и сперва решила было запереть их в сундучок, который был ее собственностью, но, обнаружив, что статуэтки чересчур велики, она завернула их в большие листы оберточной бумаги и поставила на пол в углу.

Хозяйка дома, мисс Фонтовер, была пожилая дама в очках, одевавшаяся совсем как аббатиса, знаток ритуала, как и подобало человеку ее рода занятий, прихожанка обрядовой церкви св. Силы в упомянутом уже предместье «Вирсавия», которую начал посещать и Джуд. Она была дочерью небогатого священника и после его смерти, которая случилась за несколько лет до настоящих событий, смело бросила вызов нужде, купив небольшую лавку церковных принадлежностей и расширив ее до теперешних похвальных размеров. В качестве единственного украшения она носила нашейный крест и четки и знала наизусть весь христианский календарь.

Она пришла звать Сью к чаю и, так как девушка замешкалась с ответом, вошла в комнату как раз в тот момент, когда Сью в спешке обвязывала свертки бечевкой.

— Делали покупки, мисс Брайдхед? — спросила она, разглядывая завернутые статуэтки.

— Да… захотелось немного украсить комнату, — ответила Сью.

— Гм… а мне-то казалось, что я уже позаботилась об этом, — сказала мисс Фонтовер, окидывая взглядом гравюры святых в готических рамках, свитки с готическими надписями и прочие вещицы, которые уже не годились для продажи и пошли на убранство этой мрачной комнаты. — Что это? Что-то большое! — Она проковыряла в бумаге дырку величиной с облатку и заглянула в нее. — О, статуэтки? Две штуки? Где вы их взяли?

— Купила у бродячего торговца…

— Это святые?

— Да.

— Какие же?

— Святой Петр и святая… э-э… святая Мария Магдалина.

— Ну ладно, пойдемте пить чай, а потом, если будет еще светло, заканчивайте тот органный текст.

Эти маленькие препятствия, помешавшие удовлетворению ее, в сущности, минутной прихоти, лишь еще сильнее разожгли в Сью желание поскорее распаковать свою покупку и рассмотреть ее, а потому, когда настало время сна и можно было не бояться, что ее потревожат, она, не спеша, сняла с богов их покровы. Поставив статуэтки на комод, а возле них по свече, она улеглась в постель и начала читать книгу, которую вынула из своего сундучка и о существовании которой мисс Фонтовер даже не подозревала. Это был том Гиббона, а читала она главу о царствовании Юлиана Отступника{162}. Время от времени она поднимала глаза на гипсовые фигурки, которые выглядели странно и неуместно рядом со святым распятием на стене, случайно оказавшимся между ними, и, словно это навело ее на мысль, она вдруг вскочила, достала из сундучка другую книгу — томик стихов — и раскрыла ее на знакомой поэме:

Ты победил, галилеянин бледный:{163}Мир поседел от твоего дыханья! —

которую дочитала до конца. Потом задула свечи, разделась и погасила свет.

Она была еще в том возрасте, когда спят крепко, однако в ту ночь она то и дело просыпалась и в рассеянном свете, проникавшем с улицы, видела на комоде белые гипсовые фигурки, составлявшие странный контраст их окружению — всем этим священным текстам, мученикам и гравюре в готической рамке со сценой распятия, различить на которой, правда, можно было лишь крест, так как фигуру еще скрывали ночные тени.

В одно из таких пробуждений она услышала, как часы на колокольне пробили ранний предрассветный час. Бой часов достиг слуха еще одного человека, что сидел над книгами в том же городе и не очень далеко от нее. Поскольку ночь была субботняя, Джуд не завел будильник, обычно поднимавший его спозаранку, и по привычке собирался лечь на два-три часа позже, чем позволял себе в будни. Сейчас он усердно читал свою грисбаховскую Библию, и в то самое время, когда Сью беспокойно ворочалась в постели, разглядывая статуэтки, полисмен и запоздалые горожане, которым случилось проходить под его окном, задержавшись, могли бы услышать, как в доме кто-то с жаром бормочет слова на неведомом наречии — слова, полные неизъяснимого очарования для Джуда и лишенные всякого смысла для других.

— «Алл гемин гейс теос то патер, эке гоу та панта, кай гемейс, эйс аутон».

А захлопывая книгу, он произнес звучным, полным благоговения голосом:

— «Кай гейс Куриос Иесоус Христос, ди гоу та панта кай гемейс ди аутоу!».

В своем деле он был искусным работником, мастером на все руки, как и полагается быть ремесленнику в маленьких городах. В Лондоне рабочий, высекающий из камня рельефную деталь лиственного орнамента, откажется резать прилегающую к листве часть фриза, словно находя для себя унизительным выполнять вторую половину единого целого. Когда в мастерской не хватало работы по готическому фризу или украшению окон, Джуд нанимался делать надписи на памятниках и могильных плитах и даже находил удовольствие в такой перемене работы.

В следующий раз он увидел Сью, когда, стоя на приставной лестнице, выполнял подобного рода работу в одной из церквей. Начиналось короткое утреннее богослужение, и, как только священник вошел, Джуд спустился с лестницы и подсел к прихожанам, — их набралось человек шесть, — чтобы по окончании молебна снова взяться за молоток. Только под конец он заметил среди женщин Сью: ей пришлось сопровождать в церковь почтенную мисс Фонтовер.

Джуд смотрел на ее изящные плечи, на то, как свободно и непринужденно она вставала и снова садилась, как небрежно преклоняла колени, и думал о том, какой помощницей была бы ему эта англиканка при более счастливых обстоятельствах. Вовсе не желание скорей приступить к работе заставило его снова взобраться на лестницу, как только прихожане стали расходиться, — он просто не осмеливался здесь, в святом месте, посмотреть в лицо женщине, которая начинала оказывать на него столь неизъяснимое влияние. Теперь, когда он уверился окончательно, что его влечение к ней носит чувственный характер, три упомянутых веских довода против близкого знакомства со Сью Брайдхед опять неотступно стояли перед ним. Но само собой разумеется, человек не может жить одной только работой, и, уж во всяком случае, такому человеку, как Джуд, необходимо было кого-нибудь любить. Другие не задумываясь кинулись бы к ней, чтобы вкусить прелесть легкой дружбы, в которой она едва ли могла бы отказать, а там что бог пошлет. Джуд так не мог — поначалу.

В последующие дни, особенно же в одинокие вечера, он, терзаясь душевно, замечал, что думает о ней все больше, а не меньше, да еще находит тайную сладость в таком своем сумасбродном и неприличном поведении. Он везде чувствовал ее присутствие; проходя мимо зданий, которые она посещала, он неизменно вспоминал о ней и был вынужден признаться себе, что в этой борьбе совесть его, кажется, терпит поражение.

Разумеется, она все еще была для него идеалом, почти целиком созданным его воображением. Быть может, знакомство с нею излечило бы его от этой нежданной и запретной страсти. Однако внутренний голос шептал ему, что хотя он и желает этого знакомства, но излечиваться от своей страсти вовсе не желает.

Не оставалось никаких сомнений в том, что с точки зрения общепринятой морали, которую он разделял, положение становится безнравственным. Прискорбное начало новой жизни для Сью — сделаться возлюбленной человека, которому по законам его страны разрешается любить до конца дней своих только Арабеллу и который к тому же избрал тот путь, на какой он, Джуд, стал. Он был так твердо в этом убежден, что однажды, работая, по обыкновению, один в деревенской церкви в окрестностях города, счел своим долгом обратиться к богу с просьбой избавить его от этой слабости. Но несмотря на все старания, молитва у него не получилась. Он увидел, что невозможно просить, чтобы тебя избавили от искушения, когда ты трижды жаждешь этого искушения. Тогда он нашел себе оправдание. «В конце концов, — сказал он себе, — нельзя считать, что мною, как и в тот раз, владеет лишь чувственность. Я вижу, что она на редкость умна, и мои чувства в какой-то мере вызваны потребностью в духовной близости и доброте, которых мне так недостает в моем одиночестве». И он продолжал боготворить ее, боясь признаться себе, что в этом крылся некий порок. Ибо каковы бы ни были добродетели Сью, ее способности и религиозные чувства, отнюдь не они пробудили его любовь к ней — это было очевидно.

Как-то вскоре, днем, во двор-мастерскую каменщика нерешительно вошла девушка и, приподняв юбки, чтобы они не волочились по белесой каменной пыли, направилась через двор к конторе.