Тэсс из рода дЭрбервиллей. Джуд Незаметный - Томас Гарди

Спустившись с холма, он зашагал по ровной дороге между рядами подстриженных ив, смутно вырисовывавшихся в вечерних сумерках, и вскоре увидел первые огни городских окраин — те самые огни, что озаряли небо мерцающим сиянием, которое столько лет назад, в пору мечтаний, уловил его напряженный взор. Они недоверчиво мигали ему желтыми глазами, словно, прождав его все эти годы и разочарованные его медлительностью, не очень-то обрадовались ему теперь.

Дик Уиттингтон в душе, он стремился к целям более возвышенным, чем грубая материальная выгода{141}. С настороженностью исследователя проходил он по окраине города, но подлинного города в этой части предместья не видел. Его первой заботой было найти себе пристанище, и он тщательно изучал такие кварталы, где ему могли бы предложить за умеренную плату скромное помещение, в котором он нуждался; в конце концов он снял комнату в предместье, именуемом в народе «Вирсавия»{142}, хотя он этого еще не знал. Устроившись на новом месте и выпив чашку чаю, он вышел погулять.

Была ветреная, безлунная, полная шорохов ночь. Чтобы сориентироваться, он развернул под фонарем карту, которую прихватил с собой. Ветер шевелил и трепал ее, но Джуду все же удалось установить, в каком направлении идти, чтобы попасть в центр города.

Сделав несколько поворотов, он впервые в жизни увидел старинное средневековое здание. Насколько можно было судить по воротам, это был колледж. Он вошел во двор и обошел здание кругом, заглядывая в самые темные уголки, куда не достигал свет фонарей. Рядом с этим колледжем стоял другой, а чуть подальше еще один, и вот Джуд словно погрузился в атмосферу и настроение этого древнего города. Когда он проходил мимо зданий, не гармонировавших с общим обликом города, он безучастно скользил по ним взглядом, будто не замечая их.

Зазвонил колокол, он стал считать удары и насчитал их сто один{143}. Наверное, ошибся, подумалось ему, ударов должно быть ровно сто.

Когда ворота закрыли и он больше не мог заходить в квадратные дворы колледжей, он стал бродить вдоль стен и подъездов, знакомясь на ощупь с рисунком лепных и резных украшений. Время шло, прохожие встречались все реже и реже, а он все блуждал под сенью старинных зданий, ибо разве не об этом мечтал он последние десять лет? Подумаешь, велика важность — не поспать ночь! В вышине на фоне черного неба вырисовывались в отблесках фонаря башенки, украшенные лиственным орнаментом, и зубчатые стены. В темных улочках, по которым ныне, казалось, уже не ступала нога человека и само существование которых было предано забвению, теснились галереи, балконы и портики в пышном и вычурном средневековом стиле, а выветрившийся камень подчеркивал, что все это давно умерло. Трудно было себе представить, что в этих ветхих заброшенных покоях обитает современная мысль.

Не имея здесь ни родных, ни знакомых, Джуд вдруг проникся ощущением полного своего одиночества. У него было странное чувство человека, который движется среди людей, словно привидение, невидимый и неслышимый для них. Он вздохнул печально и, сам похожий на собственную тень, задумался об иных тенях, незримо присутствующих в этих закоулках.

Еще когда он только готовился к этому серьезному шагу, одним махом избавившись и от жены, и от домашнего имущества, он прочел и изучил почти все, что можно было прочесть и изучить в его положении о знаменитостях, которые провели в этих священных стенах свои юные годы и чей дух царил здесь в годы их зрелости. Но поскольку его выбор авторов был случаен, некоторые из них непомерно вырастали в его глазах по сравнению с другими. Шорох ветра о выступы стен, дверные косяки и углы домов звучал словно шаги их давно ушедших от нас обитателей; шелест плюща казался невнятным разговором их скорбных душ, а беспокойно двигающиеся тени — их бесплотными образами, разделившими с ним его одиночество. И чудилось во мраке, будто он сталкивается с ними, не ощущая их физически.

Улицы стали совсем безлюдными, но бесплотные образы удерживали его и не давали вернуться домой. Были средь них поэты времен ранних и поздних, начиная с друга Шекспира, восхвалявшего его{144}, и кончая тем, кто лишь недавно отошел в небытие{145}, а также мелодичный поэт, здравствующий и поныне{146}. Вереницей тянулись мимо него задумчивые философы, причем не обязательно седовласые, с наморщенными лбами, как их изображают на портретах, а цветущие, стройные, подвижные, как и подобает молодости; облаченные в стихари современные богословы, наиболее реальными среди которых для Джуда были основатели так называемой трактарианской религиозной школы — известная троица: энтузиаст, поэт и любитель формул{147}, отголоски их учения он слышал даже в своем убогом доме. Воображению его рисовалось, как они вздрагивают от отвращения при виде прочих сынов города: человека в алонжевом парике, государственного мужа, распутника, резонера и скептика{148}; гладко выбритого историка, столь иронически вежливого к христианству{149}, и других им подобных с той же скептической жилкой, которые знали здесь каждый двор не хуже истинно верующих и наравне с ними могли посещать святые монастыри.

Он видел разного рода государственных деятелей — людей энергичных и мечтателей; ученых, ораторов, тружеников; тех, чей ум с годами рос, и тех, чей ум с годами притуплялся.

Перед мысленным взором его в странном беспорядке проходили ученые-филологи — люди с задумчивыми лицами и нахмуренными от усиленных занятий лбами, близорукие, как летучие мыши; затем официальные лица — генерал-губернаторы и вице-короли, которые мало его интересовали; верховные судьи и лорд-канцлеры — молчаливые фигуры с поджатыми губами, имена которых он едва знал. Пристальнее приглядывался он к прелатам, памятуя былые свои мечты. Они явились перед ним целым роем, одни — люди с добрым сердцем, другие — люди рассудка; защитник богослужения на латыни, безгрешный автор «Вечернего гимна»{150}, а с ними рядом — великий странствующий проповедник, сочинитель гимнов, фанатик, преследуемый, подобно Джуду, неудачами в супружеской жизни{151}.

Он вдруг заметил, что разговаривает вслух, как бы беседуя с ними, словно актер в мелодраме, который обращается к зрителям по ту сторону рампы, и тут же замолк, сообразив, как это нелепо. Быть может, его бессвязные речи были услышаны каким-нибудь студентом или мыслителем, склонившимся над книгой в этих стенах, быть может, он поднял голову, подивившись, что это за голос и о чем он вещает. Только теперь Джуд заметил, что если говорить о существах из плоти и крови, то он один, исключая редких запоздалых горожан, разгуливает сейчас по этому древнему городу и, кажется, рискует схватить простуду.

Тут до него донесся голос из тьмы — голос совершенно земной и реальный:

— Что-то давненько вы здесь сидите, молодой человек! Замышляете что, а?

Голос принадлежал полисмену, который незаметно для Джуда следил за ним.

Джуд вернулся домой и лег спать, немного почитав перед сном об этих людях и том новом, что они поведали миру, — он прихватил с собой несколько книг, посвященных сынам университета. Когда он засыпал, ему слышалось, будто они бормочут те самые сакраментальные слова, которые он только что прочел, одни внятно, другие невнятно. Один из призраков (тот, что впоследствии оплакал Кристминстер как «родину безнадежных предприятий»{152}, хотя Джуд об этом не вспомнил) обращался к городу с такими словами:

«Чудесный город! Древний и прекрасный, незатронутый бурной интеллектуальной жизнью нашего века, такой безмятежный!.. Неизъяснимые чары его неизменно влекут нас к нашей истинной цели, к идеалу, к совершенству».

Другой голос принадлежал поборнику хлебных законов{153}, чья тень явилась Джуду в квадратном дворе с большим колоколом.

Джуду чудилось, будто сей дух произносит исторические слова своей знаменитой речи:

«Сэр, быть может, я не прав, но я полагаю, что мой долг перед родиной, которой угрожает голод, требует прибегнуть к средству, какое обычно используется при подобных обстоятельствах, а именно — открыть людям свободный доступ к продовольствию, откуда бы оно ни шло… Вы можете завтра же отнять у меня мой пост, но вы никогда не отнимете у меня сознания, что я воспользовался властью, мне вверенной, из побуждений честных и бескорыстных, а не из желания удовлетворить свое честолюбие и не из стремления к личной выгоде».

Потом заговорил лукавый автор бессмертной главы о христианстве{154}:

«Как простим мы языческому миру философов косное равнодушие к доказательствам (чудесам), явленным Всемогущим?.. Мудрецы Греции и Рима, отвратившись от зрелища, вызывающего благоговейный трепет, не сумели увидеть каких-либо изменений в моральных и физических законах, управляющих миром».