Уж замуж невтерпеж - Надежда Тутова

Кто знает, как бы день продолжился, если б не истошный крик, разнесшийся по деревне. Мы едва-едва успели развесить белье, как режущий сердце звук раздался в непонятно почему наступившей тишине. И тут же топот десятков ног, спешащих на звук.

Нет, я не любопытничаю, спеша вслед за остальными, просто опасаюсь очередных неприятностей и хочу быть к ним готова.

А неприятности были. Да еще какие. Общинное стадо все еще выгонялось на дальний луг, только не на рассвете, как летом, а ближе к полудню. Вот и сегодня все было так. Все, да не все. Пастухи еще издали заметили человека, столбом стоявшего на дороге. Они его и окликали, и ругались, но все зря: как стоял, так и стоит. Разозлившись, ребятки решили хорошенько намять бока глухому шутнику. Но когда добежали до него, оказалось, что он… застыл. Именно так.

Бедняга походил на куклу: хорошо вылепленную, с любовью раскрашенную, только мертвую. Да, он мог сойти за живого, пока не увидишь остекленевших глаз и не коснешься окаменевшей плоти.

— А еще ласточкино гнездо летом на доме было! Кто говорил, что это знак благодати? — сокрушенно прошептал кто-то из деревенских.

Мда, событие явно из ряда вон выходящее. Даже Эфиан с Жармю пришли посмотреть и теперь сумрачно взирали на беднягу.

— Дело плохо, — прошептал эльф, искоса поглядывая на растревоженным ульем шумящих крестьян.

— Почему? — скорее по привычке, нежели, действительно, желая знать ответ, интересуется Жармю.

Я понимаю его: и так видно, дела неважнецкие под носом творятся, а узнать, насколько они плохи, не хочется.

— Похоже на работу горгонитов, — Эфиан кивнул на статую селянина.

— Горгониты? — пришел мой черед удивляться, но я и впрямь никогда о них не слышала.

— Милые такие создания, — змеей прошипел эльф.

У-у, как мы, оказывается, умеем. Но с чего подобные чувства?

— Не припомню, что за твари, — честно сознался Жармю.

— Тысячелетия назад они специально были выведены тогдашними магами, чтобы поймать одного демона. Он был настолько ловок, хитер, а главное быстр, что просто так его было не остановить. Потому и решили создать чудище, равное ему по скорости. Вот и создали горгонитов. Раньше их, правда, называли иначе, что-то вроде каменителей. Но… молва гласит, якобы с легкой руки Святой Иоланды их стали именовать горгонитами. Они были и впрямь быстры, превращая в мертвый камень все, чего касался их взгляд, но демон все равно ускользал. Проблема заключалась в том, что горгониты подчинялись магам, именно маги контролировали их действия, их поступки, их сознание. Но даже самые искусные маги не могли успеть за демоном. И тогда… маги совершили самую большую ошибку — они дали волю горгонитам, отпустив их сознание на свободу. Горгониты выкосили жителей королевств похлеще демона. Как на них нашли управу, никто не помнит. Видимо, сотворили что-то еще ужасней.

Голос Эифана был ровный, спокойный, будто он перечисляет дела на сегодняшний вечер. Но нет-нет и мелькнет… отчаяние? И я даже догадываюсь почему. Если такой монстр объявился в маленькой деревеньке, то жди новых бед. А приняв слова эльфа на веру, действительно начинаешь страшиться: даже эльфы не помнят средства, сумевшего остановить горгонитов. Есть над чем призадуматься. Да и испугаться чему тоже есть.

— Но если их тогда всех уничтожили, то как горгониты могли объявиться здесь и сейчас? — Сирин недоуменно нахмурилась.

— Я и не говорил, что уничтожили всех. Нашли на них управу, но нашлись и те, кто сумел ее обойти, — в насмешливом тоне эльфа не было смеха, только горечь. — Периодически в летописях встречаются упоминания, что горгонитов видели в разных местах спустя столетия. Но последнее упоминание относится ко времени правления Дайра Смелого, а это без малого пятьсот лет назад. Да и видели их по одиночке. А здесь, если верить рассказам крестьян о той поляне, один горгонит столько натворить не смог бы.

— Предлагаешь прогуляться на поляну и убедиться в словах местных? — задумчиво поинтересовался Жармю.

Взгляд эльфа вряд ли мог превратить в камень, но столько чувств отразилось в нем, что захотелось спрятаться куда подальше, если прежние его слова не вызвали такого желания.

— И ты не шутишь, — выдохнув, констатировал эльф.

— Но и не предлагаю, — пожал плечами Жармю.

Спорить бы я не стала, но червячок сомнения грыз, заставляя то и дело возвращаться к мысли, что парни таки пойдут на ту злосчастную поляну. Вопрос в другом: идти ли мне с ними? Моя героическая смерть вряд ли поспособствует нахождению Фларимона, зато избавит его от нежеланной супруги. Семья будет горевать, но… скорее всего поймет, даже то, чего я сама не смогу понять.

— Он бы точно пошел! — Слова Жармю я услышала совершенно случайно, быть может, потому что все ждала чего-то особенного.

— Ты не он, и нечего равняться! — зло прошептал Эфиан. — Пора бы это уже запомнить!

— Я помню. И знаю, что он никогда бы не стал меня упрекать. Но мы ведь с ним так похожи, почему же мне не хочется совершать подвиги?

Какие интересные речи, однако. Он? Кто этот таинственный «он», которому Жармю стремится подражать? У-у, жаль, больше ничего не слышно: рыцарь уходил в неизвестном мне направлении, эльф не то пытался его догнать, не то остановить. Что-то меня это настораживает, пугает и одновременно дает надежду. Надежду? Вот и я своих чувств не понимаю.

Вечер, словно чувствуя случившееся несчастье, не радовал сиянием нарождающихся звезд. Солнце кровавым диском закатилось за горизонт. Черные тучи скрыли небо. Да и ветер все крепчал, плачем срываясь в голых ветвях садовых деревьев.

Гюлхалум суетилась у печи, притихший дед Мазиль пальцем рисовал круги на скатерти, во всем доме было тихо.

— Гюли, может вам помочь? — говорю первые пришедшие на ум слова, лишь бы нарушить тягостное молчание.

— Да нет, я и сама управлюсь. Сейчас тесто заведу, маканцев напеку и отнесу вдовице. Соседки, конечно, тоже побеспокоятся, но в таких делах подмога никогда не бывает лишней, — в голосе хозяйки слышались отголоски собственного горя: не забывшегося, а притупившегося со временем и заботами.

Мы все тяжко вздохнули, соглашаясь со словами.

— И что с ним теперь будет? — глупо такое спрашивать, да и имени того бедолаги не знаю.

— К ночи пастырь должен прийти, отпоет, как положено. А на рассвете завернут его в отрез мадаполама и свезут на погост, — ответил дед Мазиль, украдкой утирая слезу.

Опять дружно повздыхали. Не думайте, что я не сопереживаю чужому горю. Совсем не так: сердце болит и на душе тошно, только ничем помочь не могу — никакое золото мира не вернет крестьянину жизнь.