Горечь войны. Новый взгляд на Первую мировую - Нил Фергюсон

как обеспечение для займов в государственных ссудных кассах (Darlehnskassen), что мешало облигациям абсорбировать ликвидность, имела точный аналог в России{1685}. Примерно то же происходило и во Франции{1686}.

В том факте, что Германия покрывала долгосрочными облигациями только небольшую часть заимствований, также нет ничего необычного. В период с марта 1915 года по март 1918 года 32 % германских обязательств составляли текущие (краткосрочные) обязательства. Для Англии этот показатель составлял 18 %{1687}. Как доказывает Балдерстон, это отражает структурную разницу между финансовыми рынками Берлина и Лондона. Однако стоит также учитывать, что британское Казначейство активно выпускало среднесрочные бумаги. В декабре 1919 года примерно 31 % британского национального долга составляли облигации, подлежавшие погашению в срок от одного года до девяти лет{1688}. Заметим, что, по сравнению с Францией, германские власти вполне успешно продавали свои долгосрочные облигации. Из французских заимствований военного времени только 19 % приходились на долю продаж долгосрочных rentes. Вероятно, причина заключалась в том, что долгосрочный долг Франции еще до войны был сравнительно велик{1689}. В среднем 37 % французского долга военного времени были краткосрочными долгами (в Германии доля краткосрочных заимствований составляла 32 %). К марту 1919 года краткосрочный долг Франции был больше в относительном выражении, чем у Германии (в общей сложности 44 и 42 % соответственно). Россия также зависела от краткосрочных займов больше, чем Германия: к 23 октября 1917 года около 48 % ее совокупного долга составляли краткосрочные казначейские билеты{1690}. Более или менее покрывать свой дефицит военного времени с помощью долгосрочных облигаций удавалось только Соединенным Штатам{1691}.

Долларовая угроза

Часто полагают, что внешние займы решающим образом сказались на исходе Первой мировой войны. Отчасти это связано с пафосом, который нагнетался вокруг британских финансовых переговоров с Соединенными Штатами, особенно между ноябрем 1916 года и апрелем 1917 года. В результате некоторые авторы начали явно переоценивать важность американских денег для военных усилий союзников{1692}. Эта переоценка восходит к Джону Мейнарду Кейнсу, ставшему во время войны одним из самых влиятельных советников британского Казначейства. Кейнс, как мы отмечали выше, исходно с оптимизмом смотрел на военные перспективы Англии. Однако его настрой быстро изменился, не в последнюю очередь из-за давления со стороны его друзей из Блумсберийского кружка, намного хуже относившихся к войне. Хотя успехи в Казначействе льстили его самолюбию, сама война сделала Кейнса глубоко несчастным. Даже его личная жизнь разладилась — возможно, потому, что все молодые люди, к которым он питал страсть и которых привык находить в Лондоне, оказались в армии{1693}. В сентябре 1915 года Кейнс, только восемь месяцев назад предсказывавший “развал” германских финансов, начал предупреждать о катастрофе, которая последует, если к следующему апрелю не будет заключен мир. “Дальнейшие расходы быстро станут для нас неподъемными”, — утверждал он. Когда никакой катастрофы не последовало, несмотря на пугающие угрозы запретить кредитование, к которым Вильсон прибег после появления черного списка американских компаний, торгующих с Центральными державами{1694}, Кейнс перенес ее сроки на будущее. В конце 1916 года он предупредил министра финансов Реджинальда Маккенну в служебной записке, что “к следующему июню или еще раньше президент Американской республики сможет, если захочет, диктовать нам свои условия”{1695}.

Бесспорно, в конце 1916 года имелись некоторые основания для тревоги — не в последнюю очередь из-за недовольства германофилов в Совете управляющих Федеральной резервной системы тем, как Англия финансировала свою растущую задолженность перед Америкой, что привело к “предупреждению” американским инвесторам не вкладывать средства в британские казначейские билеты{1696}. Однако, помимо этого, Кейнс, объявивший себя противником войны, был заинтересован в поддержке усилий Вудро Вильсона по завершению войны мирными переговорами. А как отметил 28 ноября Эдуард Грей, финансовое давление явно было одним из способов этого добиться{1697}. В феврале 1917 года — после того как Банк Англии едва не истощил свой золотой резерв — Кейнс предпринял очередную попытку, заявив, что Англии хватит ресурсов только на четыре недели военных действий. Он не опустил рук даже после вступления американцев в войну. 20 июля он подготовил записку для Бонара Лоу, в которой предупреждал, что “вся финансовая структура нашего союза рухнет — причем это дело не месяцев, а дней”{1698}. На следующий день сам Вильсон заявил, что Англия и Франция вскоре “будут в наших руках в финансовом отношении”{1699}.

Разумеется, Англии было полезно иметь возможность закупать в Соединенных Штатах необходимые для ведения войны товары по завышенному курсу, который поддерживался привлеченными на Уолл-стрит кредитами. Если бы фунт упал намного ниже 4,7 доллара, Англии было бы неудобно — не говоря о том, что это вызвало бы инфляцию{1700}. Однако идея о том, что ослабление фунта, который в течение большей части войны удерживался примерно на уровне 4,76 доллара (на 2 % ниже номинала), было бы так фатально для британских военных усилий, как доказывал Кейнс, выглядит явным преувеличением. Не стоит забывать, что, хотя Англия во время войны заняла в США более 5 миллиардов долларов, войну она закончила не чистым должником, а чистым кредитором. В марте 1919 года внешний долг Великобритании — в первую очередь перед США — составлял в общей сложности 1 миллиард 365 миллионов фунтов. При этом союзники, доминионы и колонии были должны ей 1 миллиард 841 миллион фунтов, что означало почти полмиллиарда в чистом остатке{1701}. Фактически Англия использовала свой хороший кредитный рейтинг (изначально основанный на большом количестве долларовых активов у британских подданных), чтобы занимать в Нью-Йорке деньги, а потом ссужать их своим менее кредитоспособным союзникам. Франция тоже занимала у Англии и США, чтобы потом ссужать Россию и другие страны{1702}. Не стоит также полагать, что Центральные державы были каким-то образом “полностью отсечены” от международного рынка капитала волей банка J. P. Morgan{1703}. По одной из оценок, из 2 миллиардов 160 миллионов долларов, которые США ссудили воюющим сторонам до апреля 1917 года, 35 миллионов ушли Центральным державам{1704}. К тому же с точки зрения ведения войны важнее было не то, сколько облигаций военного займа удастся продать на Уолл-стрит, а то, насколько большой дефицит торгового баланса удастся покрыть — любыми средствами. В этом отношении немцы справлялись неожиданно хорошо, несмотря на трудности, порожденные блокадой. Постоянный приток финансов извне, безусловно, помогал Англии и Франции тратить на войну больше, чем Германия и Австро-Венгрия. Тот факт, что к