Горечь войны. Новый взгляд на Первую мировую - Нил Фергюсон

народ были уведомлены о том, что верховное командование хочет прекращения огня, только 2 октября. Однако, несомненно, многие простые солдаты уже месяцем ранее чувствовали, что их лидеры считают войну проигранной.

При этом сейчас вполне очевидно, что усталый и больной Людендорф слишком драматизировал ситуацию. Для Германии война началась с нервного срыва Мольтке (младшего), а закончилась нервным срывом Людендорфа. После провала своих наступательных операций Людендорф был совершенно измотан. Именно в таком состоянии он решил, что армия просто развалится, если он не добьется перемирия, хотя вполне вероятно, что как раз его стремление к перемирию и развалило армию. Хейг полагал, что немцы вполне могут “отступить к своим границам и их удержать”{1637}. Так же считал и Джулиан Бикерстет, опытный военный священник, много времени проведший на передовой. 7 ноября (в день, когда было подписано перемирие) он записал в своем дневнике:

Противник… умело ведет арьергардные бои. Не представляю себе, как мы могли бы заставить его отступать быстрее. При продвижении у нас возникают большие трудности с коммуникациями. Из-за разрушенных мостов и дорог мы наступаем слишком медленно, и у противника остается достаточно времени, чтобы возвращаться и оборудовать новые пулеметные огневые точки, наносящие нам тяжелые потери… Все мы — кроме, возможно, штабных офицеров, которые не видят сражений и не могут оценить моральный дух немцев, — ожидаем, что бои продлятся не меньше шести месяцев{1638}.

Роковой удар Германии нанес сам Людендорф, причем в лицо, а не в спину. Говоря словами Эрнста Юнгера, имевшего, впрочем, в виду нечто совсем другое (речь у него шла о битве при Лангемарке), “немец встретился с превосходящей силой — с самим собой”{1639}.

Если бы в ноябре 1918 года союзники одержали настоящую победу, британские, французские и американские солдаты прошли бы торжественным маршем по Унтер-ден-Линден. Именно этого в конечном итоге хотели Першинг, Пуанкаре и многие другие. Не получилось так в основном потому, что Хейг, Петен и Фош сомневались, что у них хватит для этого сил. Союзники, конечно, разбили болгар, австро-венгров и турок, однако не смогли полностью разбить немцев. Поэтому в Берлин вошли только германские солдаты — мрачные, но сохранившие строй.

Проигранная победа?

31 мая 1918 года Джон Дюкейн, возглавлявший британскую миссию при штабе Фоша, высказал Морису Хэнки свои опасения.

Его особенно тревожит, что в случае поражения французов в заложниках на континенте окажутся два с половиной миллиона англичан. Он считает, что французскую армию могут разбить и отрезать от нас и что враг в обмен на мир может потребовать передачи ему всех портов от Руана и Гавра до Дюнкерка. В случае отказа на наши войска может безжалостно обрушиться вся германская мощь. Он полагает, что мы не сумеем спасти наших солдат и что мы — если мы намерены продолжать войну — должны быть готовы к тому, что во Франции в плен могут попасть больше миллиона британских военных{1640}.

Это не было пророчеством пессимиста-одиночки. Спустя пять дней Морис Хэнки, Генри Вильсон и лорд Милнер встретились на Даунинг-стрит, 10, чтобы обсудить “предполагаемую эвакуацию Ипра и Дюнкерка” и “возможность полного вывода армии из Франции, если французы не выдержат”. Еще 31 июля Милнер был уверен, что “мы никогда не расколотим бошей”{1641}.

Эти пессимистичные прогнозы не оправдались, однако они свидетельствуют о том, что победа Германии в Первой мировой не казалась чем-то невероятным. В 1915 году Центральные державы разбили Сербию, в 1916 году — Румынию, в 1917 году — Россию. Италию они тоже едва не разгромили. На этом фоне поражение Франции и Англии выглядело в 1918 году вполне возможным. Ведь в мае немцы находились в сорока милях от Парижа. Причем такого результата они достигли при сильном отставании по экономическим ресурсам — только за счет тактического мастерства германской армии.

В свете этого имеет смысл вернуться к традиционной критике германской стратегии и задаться еще одним вопросом из области альтернативной истории: существовали ли другие стратегии, которые Германия могла бы избрать после начала войны и которые могли принести ей победу? Рассмотрим некоторые очевидные варианты.

Некоторые историки полагают, что старый план Ostaufmarsch (“Восточного развертывания”), предполагавший, что в 1914 году следовало сфокусироваться на разгроме России, был лучше плана Шлиффена. Однако на это можно ответить, что план Шлиффена не был рассчитан на выигрыш блицкрига, а лишь должен был обеспечить Германии наиболее удобные для обороны позиции в расчете на долгую войну{1642}. В этом смысле он был относительно успешным. Следует также учесть, что немцы за первые месяцы войны успели убить огромное количество французов. В мировой истории было не так уж много армий, которые продолжали существовать, понеся за несколько недель такие потери.

Убедительнее выглядит идея о том, что Фалькенгайну не следовало наступать под Верденом и что на западе следовало только удерживать позиции, чтобы сконцентрировать силы на разгроме России. Однако после того как англичане и французы увеличили производство орудий и боеприпасов, оборона стала уносить немногим меньше жизней, чем наступление. Далеко не очевидно, что немцам имело смысл спокойно сидеть и ждать, пока англичане и французы пойдут в самоубийственную атаку. Историки, высмеивающие довоенный “культ наступления”, не учитывают, что оборона — как показал опыт немцев на Сомме — деморализует сильнее, чем наступление, а по количеству убитых и раненых обходится почти так же дорого{1643}. И как бы то ни было, победа над Россией в 1917–1918 годах создала почти столько же трудностей, сколько устранила. Чтобы максимально сконцентрировать силы на западе, немцам следовало устоять перед искушением, которому они уступили в 1918 году, и не начинать широкомасштабную экспансию в Восточной Европе.

Аналогично аргументы против неограниченной подводной войны не учитывают, что без нее Англия могла бы импортировать через Атлантику еще больше товаров и боеприпасов. Неограниченную подводную войну можно однозначно признать ошибкой только в том случае, если будет доказано, что Германия не могла победить до того, как во Францию прибыло достаточное количество американских войск, чтобы гарантировать союзникам победу.

Таким образом, остается ключевой вопрос: следовало ли Людендорфу в 1918 году отказаться от соблазнительной идеи начать наступление? В ретроспективе легко доказать, что следовало. Однако Людендорф тоже был прав в своем диагнозе, когда 11 ноября 1918 года заявил: “Общая обстановка требует нанести удар как можно раньше — если получится, то в конце февраля или в начале марта. Мы должны разбить англичан до того, как американцы бросят на чашу весов крупные силы”{1644}. В марте 1918