В гостях у турок. Под южными небесами - Николай Александрович Лейкин

с молом, где пристают с своими лодками рыбаки. Тут же на моле сидели, свесив ноги, и рыболовы-любители с длиннейшими удочками. Тут была смесь племен, наречий, состояний. Удили босоногие мальчишки в рваных куртках и замасленных фуражках блином, удили элегантные англичане в клетчатых пиджаках и белых шляпах с двумя козырьками – на лоб и на затылок, щеголяя изящными удочками. Сидели французы-блузники из мастеровых; солидные, сосредоточенные буржуа с черепаховыми и золотыми пенсне на носу; дети в матросских костюмах, в сопровождении гувернанток, стоявших сзади их; какой-то седой старик, все чертыхавшийся по-немецки на рыбу, которая то и дело срывала у него с крючка наживку из тельца улитки; два баска в соломенных шляпах с широчайшими полями, прикрепленных к подбородкам, без жилетов, в панталонах, держащихся на одной подтяжке. Был и наш бородатый русак в сером пиджаке, национальность которого сейчас же можно было узнать по поплевыванию на крючок при прикреплении к нему наживки.

Сзади удящих стояла глазеющая публика. Остановились посмотреть на рыбную ловлю и супруги, сопутствуемые доктором.

XVII

Рыба ловилась плохо, как и всегда у удильщиков, сидящих в компании. Попадалась по большей части мелкая, серебрящаяся макрель и изредка та крупноголовая, тоже чешуйчатая рыба, которую французы называют «волком» (loup). Удильщики тотчас же отцепляли рыбу от крючков и бросали ее каждый в свою корзинку. Наибольшая удача была для баска в широкополой шляпе и с давно не бритой бородой, которая засела густой щетиной на его щеках и подбородке. На баска взирали все с завистью. Но вот пришел католический священник в черном подряснике и круглой шляпе. Он был с удочками, корзинкой с крышкой и жестянкой с наживками. Баск и сидевший с ним рядом мальчик в шляпе с надорванными в нескольких местах полями тотчас же раздвинулись и дали священнику место. Тот сел на мол, свесив к воде длинные ноги, обутые в башмаки с серебряными пряжками, и только что закинул удочку, как тотчас же вытащил довольно крупную рыбу.

– Тьфу ты, пропасть! Попам везде счастье! – воскликнул по-русски бородач в серой парочке, плевавший на крючок. – Только пришел, как уж и с рыбой.

Священник торжествующе спрятал рыбу в корзинку и только что закинул свою удочку еще раз, как у него снова клюнуло.

– Опять? Ну, поповское счастье! – продолжал по-русски бородач в серой парочке.

Супруги переглянулись друг с другом, и Николай Иванович шепнул:

– Земляк-то наш как сердится!

Священник медленно вытягивал из воды лесу. На этот раз показалась не рыба, а какой-то темно-бурый комок, с первого раза казавшийся похожим на гигантскую жужелицу, как бы обмотанную потемневшими водорослями. Эти водоросли шевелились, вытягивались и извивались. Удившие и смотревшая публика захохотали.

– Что это такое? – спросил доктора Николай Иванович.

– Каракатица. Здесь их много.

Глафира Семеновна, заметив извивающиеся, выходящие из головы каракатицы щупальцы, пронзительно воскликнула: «Ах, змеи!» – отскочила от удящих и опрометью бросилась бежать по набережной. Супруг и доктор Потрашов побежали за ней.

– Что с вами? Что с вами? – кричал ей доктор.

– Она змей видеть не может. С ней делаются даже какие-то конвульсивные содрогания, – отвечал супруг.

– Да это вовсе не змеи, это каракатица, чернильная рыба.

– Она даже угрей и налимов боится.

Николай Иванович и доктор подбежали к Глафире Семеновне. Она уже сидела на скамейке и, слезливо моргая глазами, смотрела в морскую даль.

– Чего вы испугались? Это вовсе не змеи. Это каракатица, самое невинное животное, – проговорил доктор, садясь с ней рядом.

– Но ведь я видела, как что-то извивалось… Фи!

– Ноги каракатицы, или, лучше сказать, щупальцы. Вот они и извивались. Это животное головоногое, как его называют, – рассказывал доктор. – Самое безобидное животное, никогда ни на кого не нападающее, кроме мелкой рыбешки, ракушек и креветок. Вот какому-нибудь зубастому морскому хищнику каракатица неприятна. Спасаясь от него, она тотчас выпустит из себя вонючую, черную, как чернило, жидкость, и хищник, ошеломленный вонью и темнотой воды, останавливает свое преследование, а каракатица в это время спасается. От способности испускать из себя черную жидкость ее иные и зовут чернильной рыбой.

Доктор Потрашов приготовился прочесть целую лекцию о каракатице, но Николай Иванович его перебил:

– Вот и отлично. Теперь по крайности будем знать, какая такая эта самая каракатица. А то у нас каракатица вроде ругательного слова. Сам говоришь иногда про кого-нибудь: «Ах ты каракатица!» А что такое каракатица, до сих пор не знал.

Глафира Семеновна улыбнулась.

– Одну нашу знакомую мы все зовем каракатицей, – отвечала она, взглянула на мужа и прибавила: – Пелагею Дмитриевну. Она такая смешная, на коротеньких ножках, и рот до ушей.

Они поднялись со скамейки и пошли по Плажу. Глафира Семеновна успокоилась и спрашивала Потрашова:

– Где бы нам, доктор, начать завтра утром брать теплые ванны?

– Да вот… – и доктор указал на двухэтажное строение, приютившееся внизу, под самой набережной около воды. – Только зачем вам брать теплые? Возьмите тепловатые.

– Будто это не все равно? – спросил Николай Иванович.

– Тепловатые прохладнее теплых. Здесь градусники децимальной системы – ну, возьмите двадцать шесть градусов, двадцать пять.

– Тут мужские и женские ванны? – спросила Глафира Семеновна.

– Здесь пол вообще не разделяется. Вы видите, и в открытом-то море купаются мужчины и женщины вместе.

– Нужно вперед записаться или можно и так?

– Прямо приходите и закажите себе ванны. Вам отведут один кабинет, а мужу вашему другой. Ванна стоит франк и двадцать пять сантимов. Впрочем, в верхнем этаже, кажется, обстановка получше и стоит полтора франка.

– Вот в полтора франка и пойдем.

– Там есть консультация врача, и стоит это два франка, но зачем вам консультация? Да и врач-то этот, кажется, сомнительный.

– Ну что тут! Поконсультируемся. Важная вещь – два франка! Два франка я, два франка она – четыре франка! Уж приехали на морские купанья, так надо все испытать. Пускай наживаются.

Часы показывали еще только около трех. На Плаже не было особенного многолюдия. Только ребятишки усеивали своими пестрыми костюмами песок у воды и делали берег похожим на цветник. Пестроту прибавляли няньки и мамки-кормилицы, одетые в национальные костюмы разных департаментов Франции и обвешанные яркими разноцветными лентами. Был морской прилив, песчаная полоса берега у воды сузилась, а потому детские толпы были теперь теснее, чем утром. Слепые певцы надсажались, распевая арии и аккомпанируя себе на мандолинах. Был и скрипач, выводивший смычком убийственные ноты, был даже кларнетист. Сидели и так слепые нищие, сидели на стульях и побрякивали раковинами с положенными в них медными монетами, приглашая гуляющих к пожертвованию. У некоторых слепых на груди были прикреплены докторские свидетельства в рамках, объясняющие, что сбирающий подаяние действительно