Великий Яковлев. «Цель жизни» гениального авиаконструктора - Юрий Остапенко

Появление самого Яковлева в Тбилиси было эффектным.

«На первом пути стоял министерский вагон, отцепленный от скорого поезда Москва – Тбилиси. К нему были присоединены телефон, электричество и прочее, – пишет в своей книге Е. Адлер. – Войдя в вагон, мы замешкались в дверях. АэС, будто не замечая нас, с озабоченным видом что-то диктовал машинистке. Затем, словно очнувшись, приветливо нам улыбнулся, поворчав на машинистку:

– Что это вы тут завалили все бумагами, а к нам гости. – И снова, приветливо обращаясь к нам, – заходите, заходите, милости прошу, присаживайтесь».

Республиканское руководство, разумеется, не могло допустить, что прославленный конструктор, человек приближенный к товарищу Сталину (номенклатура это четко отслеживала) будет жить на вокзале, нехорошо! Но случается, что от вагона, как от судьбы, никуда не уйдешь. Продолжаю цитировать Адлера:

«АэС отправился в гостиницу «Тбилиси», где ему был приготовлен лучший номер. Не зная, как и угодить, администрация распорядилась опрыскать стены и ковры одеколоном, чем обеспокоила клопов, один из которых нагло вылез на самое видное место. Увидев этого завсегдатая гостиницы, Яковлев с преувеличенным ужасом ретировался в свой вагон, чем вызвал отчаянный переполох у властей».

Но это все как в тайге – ветер шевелит верхушки деревьев, а жизнь леса идет внизу – у земли. Настоящая битва за выполнение приказа любимого вождя шла в сборочном цеху, который скорее, можно было назвать экспериментальным. Еще каким экспериментальным! Чертежи шли на стапеля прямо из спальни, которая служила и рабочим кабинетом для конструкторов, они попадали прямо к технологам, минуя этап военной приемки – такого не бывало в советское время!

Они уложились в срок! И яковлевцы, и микояновцы, и самостоятельно вступившие в гонку нижегородцы, которые считали свой Ла-15 нисколько не хуже, чем у московских конкурентов.

Как позднее писал в своих воспоминаниях сам Яковлев: «Если бы мы верили в чудеса, то можно было бы назвать все это чудом, но мы верим не в чудеса, а в дело рук человеческих, и эти золотые руки сделали казавшееся невозможным, сделали почти чудо». Вот так несколько высокопарно, но по существу верно описал наш герой свою вахту в Тбилиси. Готовые самолеты по мере их изготовления паковали в ящики и курьерской скоростью отправляли в Москву. Там инструкторы учили летчиков летать на «трубе с огнем».

21 октября из Тбилиси ушел в Москву последний 15-й самолет. Но это было не все. Яковлев не был бы Яковлевым, если бы не прыгнул выше планки. До конца месяца выпустили еще 4 самолета. Итого – 19! Помните цитату про выдвиженцев? Сделать невозможное, и еще чуть сверху!

Примерно тогда же и микояновцы отгрузили свою продукцию.

Но было бы несправедливо ничего не сказать о третьем участнике реактивного марафона 1946 года. Семен Алексеевич Лавочкин не захотел оставаться вне «истребительного пула» и тотчас примчался в министерство: как так, у меня ведь готовый уже Ла-150! Было решено, что уже министерство поручит 21-му заводу в Горьком изготовить десять опытных самолетов. Вряд ли директор завода Агаджанов был в восторге от предстоящей штурмовщины, но он понимал, что в случае успеха (в смысле, понравится ли Хозяину лавочкинский самолет) зависело многое.

И началось! Директор завода вызвал В.А. Мюрисепа, главного технолога:

«Надо собрать бригаду из самых квалифицированных технологов и конструкторов и немедленно, сегодня же, отправляться в Москву. Самолет Ли-2 на аэродроме. Задача такая: в КБ Лавочкина отобрать всю необходимую документацию, плазы, шаблоны. Все это имущество автотранспортом отправить в Горький. 7 ноября три машины должны участвовать в воздушном параде над Красной площадью».

Штурм. Горячка. Аврал. Подвиги трудовые…

28 октября три самолета были готовы, это факт! И в тот же день автомашинами они были отправлены в Москву на облет и испытания. Вспоминает В.А. Мюрисеп:

«Проблемой на пути в Москву стал Клязьминский мост. Планер не проходил через арки моста. Был изготовлен специальный автоприцеп, на котором самолет устанавливался с креном 45 градусов и продольным поворотом на 15–20 градусов. С зазором в 5–6 сантиметров самолеты прошли через мост».

У-уф!

В общем 7 ноября над главной площадью столицы готовилась промчаться грозная армада реактивных машин трех КБ, которые с этого момента вступали в жесткую конкурентную борьбу. Каждый надеялся на удачу. Яковлев верил в свою звезду….

Но судьба иной раз может скорчить такую гримасу, что человек поневоле может задуматься о тщете своих усилий и о своем бессилии против нее, даже если ты носишь звание генерала или даже генералиссимуса.

Яковлев с раннего утра собрался ехать на аэродром, чтобы проводить в полет своих стальных птенцов, которые порадовали бы глаз вождя, а также взоры зарубежных гостей из дружественных, нейтральных и вовсе не дружественных нам стран. Выглянув в окно, он не увидел вызванной машины. Более того, он не увидел домов напротив и даже деревьев, растущих под окном. Туман невероятной плотности окутал Москву, такого Яковлев не видел ни до этого дня, ни после – никогда.

На аэродроме все застыли в тревожном ожидании. Летчики сидели в кабинах, наземный персонал ждал команды с командного пункта, конструкторы сидели у телефонов, вполне обоснованно полагая, что, несмотря ни на что, с трибуны мавзолея может последовать команда выполнять указание вождя. Но телефоны молчали, летчики сидели в кабинах, техники мерзли под крыльями во все крепнущем промозглом тумане. А прямая трансляция с Красной площади доносила здравицы в честь великого вождя, в честь годовщины славной революции.

А на трибуне мавзолея, по воспоминаниям П.В. Дементьева, действительно царило невидимое глазу оживление. Каждые полчаса наверх передавали сводку погоды, и стоявший рядом со Сталиным Маленков вполголоса зачитывал напечатанный крупными буквами бюллетень синоптиков. Прогноз был неутешительным: туман, туман. А время уже поджимало – парад надо было скоро кончать, и Сталин, продолжая рассматривать собственные портреты, которые в изобилии несли демонстранты, не поворачиваясь, спросил только: «Видно будет?». «Только слышно», – так же тихо ответил Маленков. «Жаль» – этим словом вождь подвел итог нечеловеческого напряжения тысяч людей, трудившихся в цехах авиазаводов в Тбилиси, Куйбышеве и Горьком.

Но парад это всего лишь парад, демонстрация силы, а настоящую реактивную силу надо было наращивать, а для этого нужно было выводить моторостроение на качественно новый уровень. Советские специалисты быстро убедились, что трофейные немецкие двигатели – это уже вчерашний день, и Яковлев, еще в свою бытность заместителем министра, поставил вопрос о всемерном развитии научно-технической базы отечественного двигателестроения. А идея привезти в Союз немецких специалистов и вокруг них начинать группировать своих ученых – порочна и бесплодна в перспективе. Вот что впоследствии писал А.С. Яковлев: