Водопад грез - Джоан Виндж

— Проклятье, — сказал он. — Мы не хотим причинить тебе боль.

— Тогда почему я здесь? — грубо спросил я.

Они не ответили мне.

— Ты получил этот ожог здесь, на разработке? — спросил он.

— Боросэйж…

Я скорее почувствовал, чем увидел, как они смотрят друг на друга, обмениваясь чем-то во взглядах, чем они не собирались делиться со мной.

— Доставь его в больничную палату, — пробормотала мужу Линг Натаза. — Пока он не получил заражение крови.

Она снова посмотрела на меня. Мне показалось, что я увидел извинение в ее глазах. Но может быть, это было только чувство потери, и предназначалось оно не для меня. Она прошла сквозь виртуальную стену, и больше я ее не видел.

Глава 28

Бурнелл Натаза лично довел меня до больничной палаты. Ему не раз приходилось помогать мне во время пути, когда мои ноги подгибались.

Медицинские техники уставились на нас, когда мы вошли. Словно им было легче представить себе конец света, чем то, что сам шеф безопасности препровождает больного клейменыша.

— Его рана должна быть излечена. — Это все, что сказал Натаза. Он ушел, оставив меня на стуле.

Они обработали мою рану без комментариев, без удивления. Возможно, они видели много подобных ран. Я спокойно лежал, думая о том, что мог сказать Натазе, если бы он сразу не ушел, не зная, рад я или огорчаюсь тому, что ничего не сказал.

Я все еще лежал в полудреме под регенерационной лампой, когда в палату вошли два начальника смены. Насторожившись, я приподнялся на локтях, наблюдая за ними. Одной из вошедших была начальница той самой смены, которую я предупредил сегодня о кармане с газами. Другим был Фенг, начальник моей смены.

— Он? — спросил Фенг, указывая на меня.

— Да, он самый, — кивнула женщина. — Урод. Как в вашу смену попал урод?

Я замер. Неужели я ошибся насчет кармана с газами? Это значило, что я опять влип в беду.

— Он новенький. Возможно, это эксперимент. Никто мне ничего не говорил, — пожал плечами Фенг, глядя на меня, но не видя. Он не был садистом, но и хорошим парнем его назвать было тяжело. Мне бы не хотелось оказаться в его черном списке. — Икспа говорит, что он хороший ныряльщик. — Икспа была главой техников фазового поля. Наконец Фенг посмотрел прямо мне в глаза. — Это ты сказал Розенблам, что они могут задеть карман с газами на своем участке?

— Мы проверили. Ты был прав, — сказала Розенблам. — Как ты узнал об этом?

— Почувствовал. — Я снова лег. Меня охватила слабость от облегчения. — Я могу чувствовать рифы. — Я замолчал, увидев, как они смотрят на меня и переглядываются. Это не казалось мне странным, пока я не заметил, что это показалось странным им.

— Что ты делаешь здесь? — спросила меня наконец Розенблам. Я понял, что она имеет в виду, что я делаю на разработке, а не в больничной палате.

— Исполняю епитимью, — сказал я.

Лицо Фенга помрачнело:

— Я не люблю шутников и уродов. Отвечай ей.

— Не знаю, — пробормотал я, опуская глаза. Я даже и не думал рассказывать всю правду двум людям, которые уже и так косо смотрели на меня.

Они постояли еще минуту, почесывая за ухом, переминаясь с ноги на ногу. Затем Розенблам пожала плечами:

— Ладно, это не имеет значения. С этого момента ты — наша канарейка на раскопках, парень. Каждый день ты будешь обходить их, переходить от одного участка рифов к другому. «Чувствуй» их или что ты там делаешь. Проверяй, безопасна ли работа с ними.

Я подумал, что значит канарейка — не то ли, что и мебтаку?

— Хорошо, — ответил я. Чем больше здесь людей, заинтересованных в том, чтобы я был жив, тем лучше.

— Думаешь, руководство даст добро? — скептически спросил Фенг. — Позволят ли они уроду свободно разгуливать по всему комплексу?

— Он — наш урод, — сказала Розенблам и рассмеялась. Она постучала по клейму на моем запястье. — Кроме того, уже пришло распоряжение от Натазы.

— От шефа безопасности?

— От его жены. Она приходила и спрашивала меня, что сделал он сегодня.

Фенг присвистнул сквозь зубы.

— Когда он выходит отсюда? — спросил он у медицинского техника.

— Вечером, — ответил он.

— Тогда ты можешь приступить к новой работе завтра, — сказал мне Фенг, — Я все устрою.

Он переключил свое внимание на Розенблам. Никто из них не спросил, что случилось со мной. Возможно, они слышали, возможно, их это не волновало. Они пошли к двери и скрылись за нею. Никто из них не поблагодарил меня за то, что сегодня я спас жизнь людям.

Но Линг Натаза, возможно, поблагодарила.

После этого я проводил свое рабочее время, переходя от одной точки раскопок к другой, пробираясь по очередному обнаженному участку рифа, слушая, чувствуя, ощущая незнакомые настроения водопада грез, перепроверяя спектрографические и биохимические анализы, дюжины других показаний, которые самостоятельно получала каждая команда. Время от времени я наталкивался на опасный карман, время от времени я находил что-то хорошее, что-то такое, интерпретировать которое не могло никакое оборудование. Ничего особенно такого очевидного, как то, что я заметил по пути в офис Натазы.

Казалось, никто не задумывается ни над чем, пока предполагает, что находится в безопасности. Я был рад обнаружить, что аномалии, достаточно большие, чтобы уничтожить всю рабочую смену, очень редко оказывались незамеченными, даже при том, что их пытались найти смены, загруженные работой, не имеющие достаточного оборудования и которым постоянно говорили, что они должны делать все возможное в поисках чудес, которые могут принести прибыль.

Я не собирался все время бегать от участка к участку. Я проводил больше времени в утробе мыслей облачных китов, мире, который я делил с Мийей, мире, который по-настоящему может почувствовать только гидран. Куда меньше времени я проводил с людьми, которые рассматривали рифы как нагромождение различных составляющих и ничего больше — химические побочные продукты, которые нужно разобрать по частям и использовать. Они не испытывали благоговения, не чувствовали присутствия чего-то неведомого. Настоящая природа рифов казалась им такой же несуществующей, какими они сами понемногу начинали казаться мне. Я проводил большую часть дня с шепотом рифов в голове, но когда я выходил из них в реальный мир, заполненный человеческими лицами и человеческими мыслями, мой мозг становился каменно-мертвым, и нити пси-энергии застывали, словно схваченные морозом.

Я ел, потому что надо было есть, и спал, так как надо было спать. За исключением этого мир вне рифов медленно исчезал для меня. Я лежал на своей койке, поглощенный образами, которые я вынес из своей дневной работы, давал им превратиться в сладкие воспоминания о Мийе — воспоминания, коснуться которых я не позволял себе, находясь в рифах, где внимание стоило жизни. Водопад грез заполнял мои мысли незнакомым морем, приглушающим человеческие голоса.