Всеволод Иванов. Жизнь неслучайного писателя - Владимир Н. Яранцев

перед прошлым, «историческим», а то и фантастическим. Свидетельство тому – рассказы и повести бородинского «цикла». Это состояние грани времен закрепилось и не проходило и в последующие годы. А тут еще болезнь детей и отсутствие денег на их лечение, которые мог бы дать принятый к печати роман. Отсюда и гневное проклятие Иванова: «Скоты из “Нового мира” – будь вы прокляты, негодяи!» (9 января 1942 г.). Не мог ли Иванов от всей этой жизни и реальности вообще адресовать эти проклятия, этот гнев упорно непонимаемого человека, вынужденного обращаться к «мифу, мечте, глупости», наконец, сну, чтобы продолжить жить? И жизнь эта была уже на две реальности. Ту, первую, он не стеснялся откровенно эксплуатировать, зарабатывая деньги на газетных очерках. А то и злобно ругать, переходя и на личности: автор предисловия к «Разоблаченному Стендалю» П. Мериме А. Виноградов назван «дураком», собрат по «Серапионам» Каверин – «бездарным», Вяч. Шишков, точнее, его роман «Емельян Пугачев», выдвинутый на Сталинскую премию, и вовсе удостоился двустишия: «Старик писал, не мудрствуя лукаво: / Налево – чушь и чепуха направо». И вообще полюбил ругаться. Разбирая однажды свой архив («письма, рукописи»), много выбросил «и своих, и чужих», резюмируя: «Огромное количество чепухи и дряни. Перечитываешь и нападает тоска, и думаешь, что ты бездарен совершенно» (29–30 декабря 1942 г.). Неудивительно, если месяцем раньше записал крамолу на свое недавнее прошлое: «Я боюсь, что из уважения к советской власти и из желания быть ей полезным я испортил весь свой аппарат художника». А предваряет эту здравую мысль еще более здравое откровение: «Мысли бегут в сторону, жить не хочется, надежд, – трудно сказать, что никаких, ибо я мечтатель – …но, даже и при моей мечтательности и вере, мало, хоть бы умереть случайно как-нибудь» (16 ноября 1942 г.).

Вот откуда произрастают два других его рассказа («Сизиф, сын Эола» и «Медная лампа»), фантастических только относительно. Суть первого рассказа определить вроде бы нетрудно: после череды неудач с непонятыми и не принятыми и тут же забытыми, словно по ошибке напечатанными романами («Пархоменко» и был таким «ошибочно» изданным в серии «История гражданской войны» романом) Иванов почувствовал себя Сизифом, работающим впустую, напрасно. Очевидно, понял он это в полной мере после невостребованного «Проспекта Ильича». Не раз и не два он его дописывал, делал яснее, совершеннее, но все напрасно. И вот, когда он вкатил наконец «булыжник» романа на высоченную гору журнала «Новый мир», его назвали «надуманным», и он скатился вниз. Но ведь до этого, в 1920-е и отчасти в 1930-е гг., его рассказы, повести, романы, пьеса «Бронепоезд 14–69» были яркими, красивыми, успешными, как выигранные сражения за славу, за читателя. Так, возможно, получился образ солдата Полиандра, победоносно прошедшего под водительством Александра Македонского (Александра Воронского!) полземного шара. В нем, как можно предположить, Иванов иносказательно дал другую свою ипостась – беззаботного, бесшабашного, самоуверенного воина-победителя, не знающего поражений. Но когда он попробовал писать, как нужно было «царю» и «красной» власти, то есть публицистику военных лет и некоторые рассказы (например, «Быль о сержанте»), то стал Сизифом, предпочтя «ворочать навстречу ветру бесполезные камни, чем сеять быстро всходящее зло». И «чем грабить, убивать, насиловать и собирать сокровища», т. е. грабя, убивая, насилуя себя и свой талант, «собирать сокровища» материального благополучия и сытой жизни верноподданного писателя, каким стал, например, Катаев. Рассказ этот рожден еще и явственным присутствием в нем живой природы. Ручей, долина, лощина, дубы, скалы, солнце и даже клятва, постоянно срывающаяся с уст Полиандра: «Клянусь собакой и гусем!» Когда он идет по заросшей Альмийской тропе, среди дикой природы, можно вспомнить рассказы Иванова с подобным сюжетом и природой, но уже в Сибири. Например, «Плодородие» из книги «Тайное тайных», его начало. Здесь тоже есть и ручей, и камни, и деревья, и – тайна. Только выпавшая из скалы глыба здесь не просто очевидная причина прорыва воды с гор в долину, а «орудие труда» для Сизифа. Так что и сам Сизиф, занятый абсурдным делом, и место его обитания, продуваемое ветрами и полное шорохами, и его нежелание идти с Полиандром также таинственны, как поступки Мартына из старообрядческого села.

То, что эта связь между мифологическим «древнегреческим» рассказом и сибирской родиной Иванова здесь действительно ощущается, говорит другой его рассказ – «Медная лампа». Да и написаны (закончены) они буквально друг за другом: «Сизиф» – 19 сентября 1944 г., «Лампа» – 9 октября 1944 г. Только действие этого рассказа происходит в родном Иванову Павлодаре лет тридцать назад, когда он работал «единственным наборщиком единственной типографии» этого «крошечного уездного городка», и было ему тогда восемнадцать лет. Тогда было еще ничего неясно и неизвестно, и впереди можно ждать все, что угодно, и он мог бы стать: «императором», «Гераклом» («героем»), «полководцем» или «чиновником», «купцом», «банкиром», «типографщиком», «путешественником»; наконец, его привлекает наука, ибо нравятся книги, «научное уединение, беседа с веками». Все это вполне достижимо, были бы желание, трудолюбие и удача. Иванов же придумывает историю с волшебной лампой: потри ее, и джинн сразу исполнит любое желание. Но все дело во владельце лампы, которым является «босяк» и жалкий пьяница Вася Михнов, сдающий ее напрокат за деньги. Был бы это какой-нибудь таинственный незнакомец с внешностью мага и колдуна, мы бы действительно ждали чуда. Здесь же ничего сверхъестественного уже не ждешь. Так оно и случилось: по истечении времени владения Вася лампу отнял, угадав, что юноша размечтается и времени ему не хватит. Зато Иванов успевает вспомнить о своей сибирской родине, описать ее окрестности, перенесясь на берега Иртыша: «Передо мной полоска степи водянистого цвета, затем золотая полоска песка – дорога, телеграфный столб возле нее, ястребок, чистящий перья на телеграфном столбе, а дальше опять степь и за нею, самого густого синего цвета, цвета индиго, город. Заунывно-раскидистый Павлодар. Направо, внизу, оранжевый яр, белый песок у воды, качающееся бревно и он, Иртыш, сизый, с голубоватым отливом».

Простонародный «Ломоносов». Не Индия, а Казахстан

И это единственное волшебство в рассказе – так ярко, как наяву, в красках и деталях описать пейзаж тридцатилетней давности мог только человек, обладающий волшебной лампой путешествий во времени. Иванов обладал способностью отрешиться от действительности, окружающего мира, одновременно не судя его и все человечество слишком строго, как кади Ахмет из «Эдесской святыни». Это близко буддизму, который привлекал его еще с сибирских времен, сопровождал в петроградские и московские годы (многие тогда отмечали его сходство с изображением Будды) и о котором он помнил и во время войны. И как-то записал в дневнике: «Мечом (…) человека не переделаешь. Да и переделаешь ли его вообще? Да и нужно ли переделывать? Не