Всеволод Иванов. Жизнь неслучайного писателя - Владимир Н. Яранцев

и о себе языком образов. Попыткой робкой, если говорить о «политике», и смелой, если говорить об «эстетике», т. е. создании атмосферы чего-то зловеще-серьезного, взывающего к галлюцинациям, за которыми можно спрятать, утаить то, что боишься или не хочешь проговаривать прямо, как это сделал Раскольников. И выпал из окна клиники Святого Луки в Ницце, как Павел Тимофеевич (бывший Павликов, советский энтузиаст?) упал с вершины вулкана и разбился. Впасть в «галлюцинации», в сновидность своей новой, «оттепельной» (после 1937–1938 гг.) прозы Иванову было тем легче, что у него за плечами был опыт книги «Тайное тайных». Метод «тайного тайных» Иванов использовал и в годы рапповщины, объявившей его несоветским писателем («Особняк» и «Гибель Железной»), и в годы перехода к соцреализму («Путешествие в страну, которой нет»). При этом многие критики его творчества так и не могли понять, что «Тайное тайных» не «буржуазная» или «нэповская» книга, а настоящий, подлинный Иванов, во всей полноте его творческих принципов и художественного мастерства. То есть то, что не подлежит отмене или «переделке». Оно может пытаться адаптироваться под соцреализм, пробовать растворяться в нем, как это было в «Пархоменко» или в пьесах 1930-х гг. Но с тех пор, с 1927 г., как явило себя отчетливо, под названием – лозунгом, манифестом, творческим методом – «Тайное тайных» уже не могло исчезнуть. В конце 1930-х гг., когда Иванову удалось пережить нечеловеческую эпоху отмены реальности и перемены плюсов на минусы, добра на зло – объявления врагами тех, кто точно ими не были, – его «тайное тайных» было на грани, так сказать, отмены реальности в творчестве. Отменить ее вообще он, конечно, не мог, и тогда изображаемое становилось сюрреалистичным, сновидным, похожим на сон. В «Вулкане» Иванов в первую очередь сам – потухший вулкан, писатель, к которому еще влекутся люди, как условные Евдокия Ивановна, Петр, Фома, Гармаш, чувствуя при этом холодок отчуждения, а то и опасность. Он ведь уже древний, из «мезозойской эры», питается галлюцинациями и сам способен только их и производить.

Но тут грянула война и эвакуация в Ташкент, со своими глубокими потрясениями, не меньше, чем репрессии, воскресившая было его творчество. Увы, лишь на считаные годы. Но за эти годы он создал и задумал то, чего ему хватило до конца жизни – до 1963 г. На пике эмоций начала войны Иванов создал роман «Проспект Ильича» – в чистом виде сон, миф, сказка о том, как война меняет облик некоего условного провинциального городка. И вместе с ним его обитателей, коренных и приезжих, которые начинают чувствовать, думать, поступать в каком-то особом пространстве глобальной угрозы, в других координатах пространства, времени, нравственности, человечности. Ломается вся старая геометрия жизни, людских взаимоотношений. И вот уже Полина Вольская, знаменитая певица, становится сначала «проституткой» в глазах первого встречного, потом ударницей труда, затем советской шпионкой, а рабочий завода Сельхозмашин (СХМ) Матвей Ковалев – его директором и, переодетый немцем, совершает рейд в тыл врага, едва не погибнув. Какой-то мистикой кажутся здесь танки как средоточие зла и поединок завода СМХ и его противотанковых орудий с немецкими танками – порождением теории генерала Паупеля о «танковых массах», битвой Добра и Зла. Битва за Дом культуры с его главным защитником библиотекарем Силигурой – и вовсе высокая патетика. Особенно если вспомнить архивариуса Арно Арэвьяна из «Гидроцентрали» Шагинян, чей образ создан ею под впечатлением встречи с Андреем Белым в конце 1920-х гг. в Армении. Не отсюда ли и главный образ романа – проспект Ильича, описанный на таком пафосе, когда патетика переходит в иронию, как это сделал Белый в своем романе «Петербург»? Но ведь там все происходит будто в сознании, в черепной коробке сенатора Аблеухова и его сына Николая Аполлоновича, словно их «мозговая игра». Если бы не завод и реалии его жизни и работы в военное время, занимающие основную часть романа (Иванов отразил здесь свои впечатления от посещения военных заводов), славный стахановец Ковалев и его престарелый директор Рамаданов, то роман бы явно грешил этим сходством с символистским романом Белого.

Но и тут свои изюминки. Дело в том, что не только Силигура здесь помешан на книгах. Чуть ли не главный и великий книгочей в романе – это директор СМХ Рамаданов. Он регулярно ходит в библиотеку за новыми книгами, хотя боготворит только один роман – «Утраченные иллюзии» О. Бальзака. И однажды даже читает целую лекцию потрясенному Ковалеву о нетленности идеи «справедливости и равенства» на всем протяжении истории человеческого общества. Еще более неожиданно читателю будет узнать, что командир партизанского отряда товарищ П., бывший ветеринар, «превосходно знал творения И. Тургенева» и считал, что «оттуда (из романов Тургенева. – В. Я.) происходил этот молодой человек», т. е. Ковалев, ибо «имел редкое романтическое сердце». Знатоком поэзии Блока и Шевченко является сам генерал Горбыч, зачастую вдохновенно декламирующий стихи, в том числе на украинском языке. Роль книг, чтения, образования, культуры в лице библиотекаря Силигуры и Полина Вольская как олицетворение магии творчества – это слагаемые духовности в «Проспекте Ильича», критерии духовной силы романа. Певица, человек искусства, она, как мы уже знаем, легко преображается и в работницу завода, и в немку из Баварии, и одновременно в хитрую разведчицу. Через тему книг и чтения, пронизывающую весь «Проспект Ильича», Иванов проводит свою заветную мысль о силе и действенности искусства, его могучем влиянии на человека, о чем писал в дневнике 1939 г.: «Это могучий и настоящий материал», – писал он, говоря о «типе искусства». Но тема превратилась в тенденцию, ибо и весь роман выглядит тенденциозно по причине антивоенного его смысла. На уровне почти публицистики звучит яростный антифашизм произведения, когда целыми потоками идут клятвы в мести гитлеровцам, справедливом возмездии. Пика эта тема достигает в образе Матвея Ковалева, с упорством маньяка преследующего цель убить полковника фон Паупеля вместе с его танками.

И все-таки есть сомнения по поводу тенденциозности «Проспекта Ильича». Неполная прикрепленность персонажей произведения к действительности была бо́льшим грехом. Не зря в московском издательстве, как только Иванов вернулся из Ташкента в Москву, директор издательства П. Чагин так и заявил ему: «Все тут читали. Роман (“Проспект Ильича”. – В. Я.) признают оторванным от жизни». Заметен и такой феномен, как неожиданные стыки героев по ходу сюжета, их встречи и не встречи. Этот прием особенно очевиден в романе Пастернака «Доктор Живаго», создававшемся практически одновременно с «Проспектом Ильича» и долго лежавшем в столе поэта. Рецензентам знать дневники Иванова необходимо, чтобы хоть что-то понять в его замысле, а точнее – в его душе. Но и самому Иванову хотелось осмыслить происходящее извне или внутри него. Может быть, поэтому именно в войну, чуть ли не с ее начала, он стал с