Из крестьян во французов. Модернизация сельской Франции, 1870-1914 гг. - Eugen Weber

как любили говорить многие просветители XIX века. Школьные учителя в поношенных темных костюмах предстают как милиция нового времени, предвестники просвещения и республиканского послания, примиряющего заблудшие массы с новым миром, превосходящим их по уровню благосостояния и демократии. Наблюдатели отмечают, что школы существовали и до 1880-х годов, и спорят с неявными предположениями или явными утверждениями о том, что при старом режиме не было народного образования. Но мы увидим, что ставший уже классическим образ глубокого изменения темпа, тона и влияния Третьей республики примерно верен, если его поместить в соответствующий контекст.

Контекст имеет значение, поскольку школы действительно существовали до Жюля Ферри, и их было много, как и бесплатного образования. Эффективность законов Республики заключалась не только в том, что они обязывали всех детей посещать школу и предоставляли им право делать это бесплатно. Это были сопутствующие обстоятельства, которые сделали более доступными соответствующие помещения и учителей; которые обеспечили дороги, по которым дети могли добираться до школы; которые, прежде всего, сделали школу осмысленной и выгодной, как только то, что школа предлагала, приобрело смысл с точки зрения изменившихся ценностей и представлений.

В этой главе я хочу обрисовать развитие школьного образования в данном конкретном контексте, показать, как оно вписывается в указанные выше изменения, и показать, что его успех был неотъемлемой частью общего процесса. Только когда то, чему учили школы, имело смысл, они становились важными для тех, кого они должны были учить. Только когда то, что говорили школы, становилось актуальным для недавно возникших нужд и потребностей, люди прислушивались к ним; а прислушавшись, прислушивались и к остальным их предложениям. Люди ходили в школу не потому, что ее предлагали или навязывали, а потому, что она была полезна. Прежде чем это произошло, мир должен был измениться.

 

В школах, которые до последней четверти XIX века организовывали священники или миряне для бедных слоев населения, на первом месте, как правило, стояла учеба. На первое место ставились те вещи, которые хозяева считали важными: умение зубрить катехизис или часть латинской службы. До революции обучение даже элементарному чтению, письму и арифметике было редкостью, писал префект Йонны в 1810 г., и учителя мало интересовались "широким народным образованием, то есть тем, что касается наибольшего числа людей"? Как бы то ни было, многие учителя преподавали то, что преподавали, с ограниченной компетенцией. До 1816 г. от учителя не требовалось ни звания, ни подтверждения компетентности. И хотя в городах и крупных населенных пунктах это можно было исправить, народное образование страдало. Оно продолжало страдать в этом отношении еще долгое время под гнетом таких людей, как доминик средней школы города Нуайер (Йонна), чья школьная комната была так плохо выметена и так полна пауков, "что сквозь паутину можно было с трудом различить гражданина Колибо", особенно когда он давал урок, как обычно, в ночном колпаке, халате и сабо".

Школьные помещения, как правило, были ветхими. В Мулле (Па-де-Кале) в 1828 г. во время дружеской потасовки между учителем и учениками обрушилась целая стена. В 1850 г. школа в Сова (Канталь) представляла собой заброшенную пекарню, крыша которой была отделена от стен, так что снег попадал внутрь. На протяжении 1870-х годов мы слышим о том, что потолки рушатся, полы проваливаются, окна без стекол, а иногда и вовсе без окон, единственной вентиляцией служит дымоход. Жилые и учебные помещения трудно было отличить друг от друга: в Эвр-и-Луар учителя или их жены занимались домашними делами, готовили еду и пекли хлеб во время занятий, а некоторые спали в классе на раскладной кровати. Возможно, это и хорошо, поскольку в противном случае школьный класс мог быть оборудован еще хуже: во многих из них не было столов, а в некоторых вплоть до 1880-х гг. не было ни сидений, ни печей. Помогало тепло тела, и один мэр (в 1837 г.) утверждал, что дыхание детей обеспечивало приемлемую температуру. Темные, сырые, тесные, непроветриваемые, без мебели, без освещения, без отопления или вонючие и дымные, если не горел огонь или печь, со сквозняками, неприветливые и некрасивые - таково было подавляющее большинство школ вплоть до конца 1870-х годов. В большинстве из них не было ни двора, ни тем более уборной. В 1864 г. школьный инспектор, сообщая об отсутствии выгребных ям и других санитарных сооружений, отметил, что в некоторых школах в углу заднего двора имеется огороженная площадка. Навоз, скапливавшийся там, время от времени вывозился и использовался в качестве удобрения - "начало прогресса,... неизвестное еще дюжину лет назад".

В 1850-х гг. в Нувион-ан-Тиераш (Эсн) "не было ни карт, ни досок, ни столов, ни парт". У каждого ученика была деревянная доска, которую он клал на колени для письма; мастер точил ученические перья, а когда его отлучали петь в церковь, сестра поддерживала порядок в классе, пока чистила салат. В сельском зале в угловом шкафу, скорее всего, хранятся документы общины, куда в любой момент могут заглянуть взрослые, чтобы проверить документ или пригласить учителя для выполнения других функций; нередки случаи, когда там проводились свадебные торжества, иногда даже во время занятий.

Еще одной проблемой был сам учитель. В первой половине XIX в. он вполне мог быть отставным солдатом, сельским констеблем, местным цирюльником, трактирщиком, бакалейщиком или просто полуграмотным крестьянским сыном. Семь из 15 учителей в Ренне в 1815 г. были бывшими заключенными. Бальзаковский образ деревенского учителя Фуршона, который в конце концов стал браконьером, частично шнуровщиком, частично нищим и постоянно пьяницей, был, очевидно, приемлемым стереотипом в условиях Июльской монархии. В любом случае, большинство учителей занимались другой работой, начиная от обработки своей или чужой земли, ткачества (в Эвр-и-Луар ткацкий станок хранился в школьном кабинете), починки обуви, рытья могил и заканчивая работой в качестве деревенского хормейстера или сельского регистратора. Даже в 1872 г., когда учителя поднялись на ступеньку выше, чем в 1830-х годах, мы видим, что большинство, если не все, из 395 государственных учителей Эвр-и-Луара занимались чем-то еще: 359 работали регистраторами, 273 - хормейстерами или церковными органистами, 14 - дьячками, бисерами или звонарями; двое были дворниками и уборщиками, один - могильщиком, десять - табачниками; двое управляли местным телеграфом, а 36 продавали страховки.

Преподавание было таким же ремеслом, как и любое другое, и мужчина или парень мог наняться на работу - иногда на ярмарку, как "наемники", которые "учили тому, чего не знали" от Верхних Альп до Ардеша в 1850-е годы. Они носили одно перо в шляпе, если учили читать, два, если учили арифметике, три, если в их