Сказка со счастливым началом - Галина Маркус

Соня не выдержала и отвернулась.

– Подожди, – Анька, наверное, решила её доконать. – Вот, гляди, надпись, под этой, где на руках её тащит: «С моей самой любимой и родной – и пусть так будет всегда!» Вот так вот, Сонь… А зарегистрировался-то на сайте недавно, в январе. И поспешил выложить своё счастье! Вот и забудь теперь думать о нём, слышишь?! Эх, зря я ему, козлу, тогда не устроила… Довёл тебя до больницы – и умотал… рожа, бл…, довольная…

«Я больше не отпущу тебя – ни в больницу, ни на Луну», – неожиданно вспомнила Соня. Такой измены, столь скорой, откровенной и наглой, она не ждала. Это была не мерзкая физическая связь, а гораздо страшнее. Женя оказался прав. Эгоизм, ложь, желание иметь всё и сразу – вот что двигало Митей. А вовсе не любовь к Соне, не желание её защитить…

Лучше бы ей никогда этого не видеть!

Если до этого душа кровоточила, то теперь её изодрали в клочья. Не осталось ни одного воспоминания, к которому Соня могла прикоснуться без боли, без ощущения, что её предали, выкинули и растоптали. Но… из прежней раны словно вытащили постоянно бередящее её оружие. И оставили одну пустоту.

Анька тревожно взирала на неё, ожидая истерики или нового сердечного приступа.

– Закрой, – неожиданно спокойно сказала Соня. – Мне всё равно. «Пусть так будет всегда», раз ему хочется. Мне даже легче стало… правда. Намного легче.

Борис иронизирует. Визит

– Легче? – спросил её вечером Борис.

Наверное, это была его участь – возвращаться к Соне тогда, когда она оставалась действительно одна – в глубоком, нескончаемом одиночестве, вот как теперь. Мити у неё больше не было. Совсем не было. Он покинул её навсегда.

– Да, – задумчиво произнесла Соня. – Раньше я страдала, что ему больно, а теперь… Теперь всё кончено, и я могу жить дальше.

– А сама, небось, думаешь, не папа ли его заставил на фото позировать?

– Нет, не папа, – усмехнулась Соня. – Можно поставить людей рядом, но разве прикажешь им так смотреть? Не смог бы он… не умеет он притворяться.

– А чего же к тебе прибегал, психовал?

– Потому, что задело – как это я могу ему изменить! Чтобы убедиться, что я всё ещё сохну по нему. Женя и это знал.

– Ну, и как же теперь? – язвительно, но не без жалости, вымолвил лис. – Теперь уж, небось, не скажешь, что всё не зря?

Соня не сразу ответила. Потом пожала плечами.

– Скажу… Я замужем. У меня есть сын. Чего ещё надо?

– Ну, если это называется замужем… тогда я молчу… – с одесским акцентом ответил Борис.

– Вот и молчи, – отрезала Соня. – И не повторяй, что только ты один меня и не предал.

– Не буду, – с умным видом кивнул Борис. – Сама знаешь, не глупая. Я – это я.

Он скромно потупился и перевёл разговор на другую тему:

– Так что – будем к Вадику переезжать?

– Ой, не знаю, – Соня уставилась в пространство. – Понимаешь… Не могу я ехать в эту квартиру! И Вадик ещё не оформлен… я ему – никто! Узнает папаша его – начнёт палки в колеса вставлять. Леониду Михайловичу как объяснять-то? «Можно, я у вас поживу, мне больше негде?» Так он тоже решит, что я из собственной выгоды… Нет, не могу.

– И что же делать?

Соня пожала плечами.

– Завтра иду в церковь… буду просить, чтобы что-то решилось.

– В чудеса веришь, да?

– Да, – коротко ответила Соня. – И знаешь, они бывают. Вот ты, например – разве не чудо? Счастливое начало моей сказки… Кому ещё так повезло? В тот день было двести детей.

– Ну, ты же у нас Аллочкина дочка! – хмыкнул Борис. – Героической спасительницы из колодца.

– Не надо так о покойной, мать она мне или нет, – нахмурилась Соня.

– А ты-то как думаешь, кстати?

– Мара верила, а мне всё равно, – вздохнула она и посадила лиса на тумбочку.

Февраль пролетел незаметно и уже подходил к концу. Соня вполне освоилась на работе – Мария Фёдоровна её по-прежнему хвалила и уже не боялась доверять ей группу, а Калюжные, казалось, оставили свою горе-невестку в покое. Вадик ходил в садик и даже не сопливился, как раньше, каждую неделю, хотя и зиму, и вирусы никто не отменял.

Соня уже дважды съездила на консультацию к Илье Сергеевичу. Первый раз, после выписки, доктор изменил свои назначения – прежние лекарства слишком сильно понижали давление. Чувствовала она себя неплохо. Приступы тахикардии полностью не исчезли, но перестали быть такими тяжёлыми. Она даже не так задыхалась, подымаясь в горку. Сердце беспокоило редко, только если серьёзно понервничать.

Впрочем, Соня теперь почти что не нервничала, разве что из-за вопросов опеки. К счастью, медицинское обследование, которого она так опасалась, оказалось наредкость формальным. Соня даже подивилась, с какой лёгкостью выдали ей все справки из диспансеров, всего лишь пробив её имя по базе. На Вадика тоже нужно было получить медицинское заключение. Соня сама обошла с ним врачей, хотя по закону считалось, что делать это должна не она, а орган опеки. Все остальные документы были собраны, заявление написано. В справке, выданной на новой работе, указан соответствующий норме доход. Приходила комиссия, проверила условия проживания и ничего насчёт долевой собственности в квартире не высказала. Теперь Соня с тревогой ждала результатов.

Жилищные условия казались ей самым слабым местом в деле усыновления. Дедушкина квартира, действительно, кое-что значила – но лишь для вынесения заключения по опеке. Как только Соня оформит усыновление и пропишет ребёнка к себе, как к единственной родительнице, все его имущественные права по отношению к прежним родным утратятся. Так объяснил юрист, которому она заплатила за консультацию. Однако, добавил он, в интересах ребёнка и по просьбе дедушки за Леонидом Михайловичем могут быть сохранены права и обязанности в отношении внука, надо только, чтобы об этом указали в решении суда. Ничего нового это им не давало – Соня, разумеется, не собиралась препятствовать деду видеться с мальчиком, а квартиру Леонид Михайлович и так собирался завещать одному Вадику.

И всё-таки Соня решила, что фактическое наличие завещания может повлиять на оценку комиссии – а значит, об этом стоило позаботиться. Она переговорила с Леонидом Михайловичем. Он теперь почти всё время лежал, долго жаловался ей на здоровье, но говорил уже гораздо лучше. Дед пообещал прислать все бумаги до начала суда и сам попросил Соню присмотреть за квартирой.

Он знал, что Соня с Вадиком там не живут, потому что ей так удобнее. По большому счету его волновало только одно – раз в день услышать, как мальчик произносит «привет, деда». Сын Леонида Михайловича даже просил не звонить так часто – после каждого разговора старик по несколько часов лежал, отвернувшись к стене, и тихо плакал. Соня не стала ничего рассказывать им про свои проблемы. Она очень надеялась, что жить в этой квартире ей всё-таки не придётся.

Всё, что не касалось усыновления Вадика, отошло на дальний план. Соня впала в дремотное, вязко-спокойное состояние и радовалась ему, как спасению. Она шла на работу, возвращалась с работы, ездила в опеку, готовила, играла с ребёнком и совсем не думала про Митю.

То есть специально, по своей воле, не думала. Просто это оставалось у неё внутри – постоянно. Не любить его она не могла. Простить – тоже.

Если б не эти фотки, ей осталось бы пусть больное, но твёрдое знание, что она всё же любима, что Митя стал жертвой обстоятельств, тирании отца, ревности матери. Теперь её лишили и этого. Защитный кокон его любви оказался стеклянным; разбился, поранив её осколками. А может, его и не было вовсе. Да, обстоятельства, в которые попал Митя, не выдуманы, и, возможно, он не слишком-то любит Наташу… но он врал, он предал Соню, если он мог быть таким, как на этих снимках!

Чтобы хоть как-то примириться с реальностью, Соня старательно закрывала для себя все воспоминания. Его объятья, поцелуи, слова, а главное – его глаза. Это стало теперь ложью, этого попросту не могло быть, и всё. И если какие-то прошлые события вдруг всплывали у неё в голове, опровергая эту уверенность, Соня просто тупо гнала от себя дурные призраки невозможного больше счастья.

Луч померк – словно щель, через которую он ещё проникал, несмотря на разлуку, – заткнули грязной, вонючей тряпкой. Теперь Соня находилась в кромешной тьме и не верила, что прежний свет вообще когда-либо существовал. Зато у неё появились силы двигаться дальше, хоть спотыкаясь, на ощупь, но – идти, не оглядываясь, по чёрному безрадостному пути. Никакого проблеска в глубине своего туннеля она не видела, ничего не искала и не ждала. Просто шла. Заставляла себя идти.

Кстати, Женя не появлялся. Соня и радовалась этому, и тревожилась – спокойнее было бы знать, что он собирается делать со своей долей в квартире. Если перестал думать о Соне, то для чего ему теперь эта площадь? Если всё ещё на что-то рассчитывает – то почему не объявляется?

…В начале марта в интернате поднялся переполох – заведующая сообщила, что заведение собирается посетить сам мэр. Городские организации намеревались оказать воспитанникам гуманитарную помощь. Разумеется, задолго до визита добрых дядь всех сотрудников подняли на уши. Всем миром надраивали стены, закрашивали на них надписи, подмазывали штукатурку.