Последнее правило - Джоди Пиколт

И тогда Оливер бросает мне «спасательный круг»:

— Джейкоб, ты сожалеешь о том, что убил Джесс?

Я широко улыбаюсь.

— Нет, — отвечаю я. — Именно это я и пытаюсь вам втолковать.

ОЛИВЕР

Вот она, горькая радость: Джейкоб предстал совершенно невменяемым, никаких показаний свидетелей не нужно. Но опять-таки: он также предстал в глазах присяжных как безжалостный убийца.

Джейкоб снова сидит на скамье подсудимых и держит за руку свою мать. Эмма белая как полотно, ее нельзя винить. Выслушав показания Джейкоба — подсудимый сам подробно описал, как подчищал за собой следы, — я чувствую то же самое.

— Дамы и господа, — начинаю я, — вашему вниманию было представлено много улик о том, как погибла Джесс Огилви. С уликами не поспоришь. Но если вы внимательно следили за процессом, вы также понимаете, что нельзя судить о книге по ее обложке. Джейкоб — юноша с синдромом Аспергера, неврологического нарушения, которое делает его, в отличие от нас с вами, не способным к сопереживанию другим людям. Когда он рассказывает о том, что проделывал с телом Джесс в ее доме, он не понимает, что его деяния — ужасающее убийство. Вместо этого, как вы сами слышали, он гордится тем, что создал совершенное место преступления, достойное описания в его дневнике наравне с остальными сериями «Блюстителей порядка». Я не стану просить у вас для него прощения за смерть Джесс Огилви — мы вместе с родителями скорбим об утрате и не пытаемся никоим образом преуменьшить горечь трагедии. Тем не менее я прошу вас принять во внимание то, что вы услышали о Джейкобе и его психическом расстройстве, чтобы на вопрос, виновен ли подсудимый в смерти Джесс — осознавал ли он на момент совершения преступления, что «хорошо», что «плохо», как осознаем мы с вами, — вы без колебаний ответили «нет». — Я подхожу к присяжным. — Синдром Аспергера тяжело понять. За последние несколько дней вы много о нем узнали и, держу пари, подумали: «И что?» Испытывает неловкость в незнакомых ситуациях, хочет каждый день делать одно и то же, не может завести друзей? Все мы временами сталкиваемся с подобными трудностями. Однако ни одна из этих черт не влияет на нашу способность выносить суждения и никого из нас не судят за убийство. Вы можете подумать, что Джейкоб, на ваш взгляд, не выглядит человеком с психическим расстройством. Он умен и совершенно не похож на умалишенного в общепринятом смысле этого слова. Как можно быть уверенным, что синдром Аспергера действительно серьезное неврологическое расстройство, а не просто новомодный ярлык для проблемного ребенка? Как можно быть уверенным, что в момент совершения преступления именно синдромом Аспергера объясняются действия моего подзащитного? Что это не просто надуманное обстоятельство, освобождающее от ответственности? — Я улыбаюсь. — Хочу в качестве примера привести дело, которое рассматривал судья Верховного суда Поттер Стюарт. В пятидесятых-шестидесятых годах в суде рассматривалось несколько случаев о непристойности. Из-за неоднозначного толкования Первой поправки суду пришлось решать, отвечает ли серия порнографических фильмов юридическому определению непристойности, поэтому фильмы нужно было просмотреть. Каждую неделю, в так называемый «непристойный вторник», судебная коллегия смотрела эти фильмы и выносила решения. Это было дело Джекобелли против штата Огайо, и судья Стюарт стал звездой благодаря своему высказыванию о том, что тяжело дать определение порнографии, но… Цитирую: «Я узнаю порнографию, если увижу». — Я поворачиваюсь к Джейкобу. — «Я узнаю, когда увижу», — повторяю я. — Вы не только слушали специалистов и видели медицинские справки и улики, вы также видели и слышали Джейкоба. Если основываться только на этом, должно быть ясно, что он не просто обычный юноша с несколькими индивидуальными причудами. Он ребенок, который не умеет общаться, чьи мысли часто спутаны. У него монотонная речь, он редко демонстрирует чувства, даже когда они оправданны. Однако он набрался смелости встать перед вами и попытаться защититься от одного из самых серьезных обвинений, предъявленных такому юноше, как он. Его слова, вернее его манера разговаривать, могли вас смутить. Даже шокировать. Но это из-за того, что человек с синдромом Аспергера, такой как Джейкоб, — не обычный свидетель. Я не хотел, чтобы мой подзащитный давал показания. Я не думал, что он сможет через это пройти. Когда даешь показания в суде, нужно учиться говорить так, чтобы тебе поверили. Необходимо выставлять себя в таком свете, чтобы снискать симпатии у присяжных. А я знал, что Джейкобу с этим не справиться. Черт возьми, я и галстук-то нацепил на него с боем… И уж точно не мог бы заставить его продемонстрировать раскаяние или хотя бы печаль. Джейкоб посчитал бы это обманом. А для него говорить правду — незыблемое правило. — Я смотрю на присяжных. — Мы имеет дело с юношей, который не такой как все, потому что он ни физически, ни психологически не способен втиснуться в рамки. Он не знает, как расположить к себе. Не знает, что увеличит, а что уменьшит его шансы быть оправданным. Он просто хотел рассказать вам свою версию случившегося — что и сделал. Итак, вы знаете, что Джейкоб не преступник, который пытается найти лазейку в законе. Вот таким образом синдром Аспергера повлиял, и до сих пор влияет, на его суждения. Потому что любой другой подсудимый — любой обычный подсудимый — хорошо бы подумал, прежде чем рассказывать то, что рассказал Джейкоб… Мы с вами, дамы и господа, знаем, что система правосудия в Америке работает отлично, если, по счастью, человек может подать себя в выгодном свете, чего Джейкоб не умеет. И все же всем в этой стране гарантирован справедливый суд — даже людям, которые не умеют подать себя в суде. — Я делаю глубокий вдох. — В таком случае, возможно, для того чтобы свершилось правосудие, в случае с Джейкобом нам просто нужны люди, которые захотят прислушаться более внимательно.

Когда я занимаю свое место, встает Хелен.

— Помню, в детстве я спросила маму, почему на упаковке с туалетной бумагой написано «Салфетки для интимной гигиены». И знаете, что ответила мне мама? «Как ни назови, но суть от этого не изменится». Мы слушает дело не о юноше, который не умеет поддержать беседу, не может завести друзей, ест по средам только синее желе…

«По пятницам», — мысленно поправляю я. Джейкоб тянется за карандашом и начинает писать записку, но я вырываю карандаш из его рук и прячу в карман пиджака.

— Мы слушаем дело о юноше, совершившем хладнокровное убийство, который, используя ум и увлечение криминалистикой, попытался замести следы. Я не оспариваю диагноз Джейкоба. И не думаю, что кто-нибудь из вас станет его опровергать. Но это не снимет с него ответственности за зверское убийство. Вы слышали показания криминалистов, выезжавших на место преступления и обнаруживших следы крови Джесс на полу в ванной комнате. Вы слышали показания самого Джейкоба, как он смыл кровь отбеливателем, а потом вытер все туалетной бумагой и смыл ее в унитазе. Зачем? Не потому что есть правило «использованную бумагу смывать в унитазе», а наоборот: потому что он не хотел, чтобы кто-нибудь узнал, что он тут убирал. Он рассказал вам, дамы и господа, как инсценировал место преступления, как все тщательно продумал. Он намеренно пытался направить полицию по ложному следу, заставив полагать, что Джесс похитили. Он разрезал сетку и надел ботинки Марка Макгуайра, чтобы оставить следы, заставить думать, что в преступлении виноват кто-то другой. Он оттащил тело Джесс на триста метров и оставил его в штольне, чтобы сложнее было его обнаружить. А когда он устал играть в свою игру «Блюстители порядка», то взял телефон Джесс и позвонил в 911. Зачем? Не потому что для него проще общаться с трупом, нежели с живым человеком, а потому что это часть извращенного плана Джейкоба Ханта: из эгоистических соображений пожертвовать жизнью Джесс Огилви, чтобы поиграть в криминалиста. — Она поворачивается к присяжным. — Мистер Бонд может называть это как хочет, однако суть не меняется: перед нами молодой человек, который совершил зверское убийство и активно в течение нескольких дней скрывал это, оставляя тщательно продуманные улики, чтобы сбить полицию со следа. Это, дамы и господа, портрет расчетливого убийцы, а не юноши с синдромом Аспергера.

ЭММА

Дорогая тетушка Эм!

Что делать, если все указывает на то, что мир, который ты знаешь, вот-вот рухнет?

Искренне твой,

Шалтай-болтай, которого столкнули

Дорогой Шалтай-болтай!

Кричи: «Помогите!»

Прошло три дня.

Присяжные продолжают совещаться.

Мы вернулись к размеренной жизни: по утрам Оливер приводит Тора на завтрак. Джейкоб ведет пса в сад, где играет с ним мячиком, пока Тео с Генри развлекаются неспешными беседами. Генри учит Тео языку С#, чтобы он мог создать собственную компьютерную игру, — Тео безмерно счастлив. После полудня мы с Оливером играем в «Эрудит», и Джейкоб время от времени выкрикивает с дивана, где смотрит «Блюстителей порядка», что-то неразборчивое: «Куа! За!» Мы не смотрим новостей, не читаем газет, потому что все говорят только о Джейкобе.