Полуночные поцелуи - Жанин Бенедикт

печалью. Он тяжело вздыхает и слегка качает головой, закрывая глаза, чтобы скрыть бушующие в них эмоции.

Я не знаю, что я все еще здесь делаю или чего я хочу достичь с помощью такого разговора, как этот. Я знаю, что он сделал, и он знает, что я знаю, так что мне, наверное, следует уйти.

Вот только я этого не делаю. Я остаюсь. Я говорю себе, что это для того, чтобы выслушать его, чтобы я могла быстро и недвусмысленно покончить со всем этим. Однако в глубине души я знаю, что дело не только в этом. Я питаю слабую надежду, что, что бы он ни сказал, какое бы оправдание он ни предложил, этого будет достаточно, чтобы я простила его. Таким образом, мы сможем двигаться дальше, и он сможет быть моим. Прошло так много времени с тех пор, как я испытывала подобные чувства к другому человеку, и я заслуживаю быть счастливой, как и все остальные, верно?

За исключением того, что моя вина и забота о моей семье вынуждают меня притворяться, что этой части меня не существует.

— Если ты не собираешься садиться, тогда сяду я. — Он проходит мимо меня, останавливаясь, когда его рука касается моей. Он бросает свою сумку на пол и, кряхтя, плюхается на кровать, вытягивая больную ногу.

Некоторое время я стою к нему спиной, борясь с охватившим меня чувством опустошения, набираясь сил, прежде чем повернуться к нему лицом.

— Ты собираешься солгать мне сейчас? — я спрашиваю. — Ты собираешься сказать мне, что то, что я слышала, неправда?

— Что ты слышала? — осторожно спрашивает он.

— Много чего. Звуки в твоем доме распространяются действительно хорошо, а твои соседи чертовски громкие.

— Все? — я киваю, и он издает звук, нечто среднее между смешком и стоном. Тяжело сглатывая, его кадык подрагивает, он бормочет:

— Держу пари, ты не знаешь всего.

Во что, черт возьми, он играет? Почему он такой пассивный?

— Да? Как насчет того, чтобы ты удивил меня?

— Твой отец знает о нас.

Вопросы множатся в моей голове, и я начинаю сомневаться в рассказе, который я подслушала у его товарищей по команде, когда они вернулись домой с игры. Прибытие Отиса по той или иной причине значительно задержалось… Может быть, это и было оно.

— Он расстроился? — так вот почему ты сказал то, что сказал?

Я не могу представить, чтобы мой отец был так взбешен. Он никогда не был из тех, кто чрезмерно заботится обо мне таким образом. Поначалу он может быть недоволен, но только потому, что ему не нравится идея о том, что его игроки занимаются сексом с его дочерью.

Отис поджимает губы, прежде чем медленно покачать головой.

— Не совсем. Просто раздражен тем, что я недостаточно уважал его, чтобы что-то сказать по этому поводу.

Я возвращаюсь к исходной точке, чертовски расстроенная.

— Если не это, то… Что? Как ты мог? — я делаю шаг к нему, отказываясь от своего прежнего отношения. Шаркая ногами, я встаю перед ним, возвышаясь над его усталым, ссутулившимся телом. Он смотрит на стену позади меня, четко очерченные мышцы его челюсти подрагивают, когда он сжимает и разжимает челюсти.

— Как ты мог сказать такое моему отцу?

— Я не хотел, — как будто его здесь нет со мной, его мысли в другом месте. — Я не хотел делать, говорить ничего из этого. Это как бы само собой вырвалось. Я никогда не хотел…

Я не отвечаю.

Давящая тишина, которая нависает над нами, выводит Отиса из транса, и он смотрит на меня. Я не знаю, что заставляет его потянуться ко мне, но это движение заставляет меня наклониться чуть дальше, чем он может дотянуться. Когда мозолистые подушечки его пальцев касаются мягкой кожи моей руки, я вздрагиваю и отдергиваюсь, как будто обожженная. В его глазах отражается пренебрежение, которое он испытывает из-за моего отказа.

Пришло время уходить. У меня есть на то причина, какой бы жалкой она ни была. Я внесла свою лепту, попытавшись увидеть причину в его поведении, и теперь мне пора отпустить его, разорвать связи, двигаться дальше. И все же та глупая, жалкая часть меня, которая находится в состоянии «нравится плюс» — не любовь, но немного глубже, чем нравится, потому что это больше не похоже на простое увлечение, не позволяет мне.

Я становлюсь одной из тех людей, которых презираю, и остаюсь, позволяя себе причинять еще большую боль с каждой секундой, когда я нахожусь в его обществе, сталкиваясь с правдой о нем.

— Так зачем же ты это сделал? — мои глаза сухи, но печаль сквозит в каждом произносимом мной слове. — Ты не хотел этого и, вероятно, знал, что не должен был этого делать, но ты сделал. Почему?

Он машет рукой, открывая и закрывая рот, как рыба фугу.

— Я был зол.

Я ожидала какого-нибудь великодушного ответа.

— Ты был зол, — повторяю я, проверяя логику в его ответе. Я свожу брови вместе. — Ты был зол, поэтому решил… Что? Как ты мог… Как ты вообще мог… — я не могу подобрать нужных слов. Они застряли у меня в горле, неверие мешает им пройти.

— Я не думал, — Отис делает глубокий вдох, затем откидывает назад свои растрепанные волосы, кладет локти на бедра и опускает голову на тыльную сторону ладоней. — Послушай, Джи, я чертовски устал. И я так рад, что ты здесь, но можем ли мы поговорить об этом…

— Ты не хочешь говорить об этом сейчас, потому что устал? Тогда, возможно, тебе не стоило пытаться выбить дерьмо из одного из своих товарищей по команде. Может быть, тогда ты бы не устал.

— Нет, — медленно произносит Отис, как будто из него вытягивают слова. — Я не должен был этого делать.

— И что ты сказал моему отцу? — у меня перехватывает дыхание. — Когда ты использовал меня и смерть моего брата против него и назвал его у-убийцей? Стоило ли тебе это делать? — огонь лижет мою шею. Неужели я действительно называла так своего собственного отца месяц назад? Сейчас для меня это непостижимо.

На этот раз Отис не слишком спешит признавать свои проступки, и черт возьми, если это не причиняет боли. Я прикусываю нижнюю губу, чтобы не разрыдаться от горя. Я начинаю понимать, что не получу от него того, чего хочу, как бы сильно я этого ни желала.

— Прости, что причинил тебе боль, — шепчет он.

— Это не то, о чем я спрашивала, — это не то, что я хочу услышать. Это не те извинения, которые он должен приносить.