Победить Наполеона. Отечественная война 1812 года - Инна Аркадьевна Соболева

Наполеону. Один Фуше действует. Как всегда, точно, с редкой прозорливостью и, как всегда, – подло. Он направляется в парламент, предостерегает депутатов: «Он вернется рассвирепевшим и немедленно потребует диктатуры. Наш долг этого не допустить». К вечеру парламент и совет министров уже готовы противостоять императору. Наполеон потерял последнюю возможность снова захватить власть. А он даже ещё не добрался до Парижа…

О решении парламента потребовать его отречения император узнаёт сразу, как только перед ним открываются двери Елисейского дворца. «Мне следовало разогнать их перед моим отъездом, – кричит он в бешенстве, – теперь уже поздно».

Наверное, ему следовало бы сделать ещё одно: пройти несколько сотен шагов, отделяющих дворец от зала заседаний парламента, и там, используя свой дар убеждать (многие называли этот дар сверхчеловеческим), попытаться навязать депутатам свою волю. Может быть, это удалось бы. Во всяком случае, тот Наполеон, которого знал мир, не упустил бы такого шанса. Но его будто подменили. Его, такого решительного, такого энергичного, так верившего в неотразимое обаяние одного своего имени, сковала странная нерешительность – своего рода духовный паралич. Он не хочет никуда идти, не хочет никого уговаривать, даже видеть не хочет всех этих людей. И снова, как когда-то, посылает в парламент своего брата Люсьена.

Но времена изменились. Когда Люсьен, поднявшись на трибуну, обвиняет французский народ в неблагодарности и нежелании защищать великое дело его брата, от имени разочарованной нации ему отвечает прославленный Жильбер Лафайет: «Как вы осмеливаетесь бросать нам упрек, что мы недостаточно сделали для вашего брата? Вы разве забыли, что кости наших сыновей и братьев свидетельствуют повсюду о нашей верности? В пустынях Африки, на берегах Гвадалквивира и Тахо, близ Вислы и на ледяных полях Москвы за эти десять с лишним лет погибли ради одного человека три миллиона французов! Ради человека, который ещё и сегодня хочет проливать нашу кровь в борьбе с Европой! Это много, слишком много для одного человека! Теперь наш долг – спасать отечество». Эта страстная и горькая речь означала полное крушение надежд Наполеона…

В «Воспоминаниях о Ста днях» Бенжамен Констан рассказал, что услышал от императора (ещё императора!) во время последней встречи: «Если бы я только захотел, то в одно мгновение взбунтовавшаяся Палата была бы рассеяна… Но жизнь одного человека не стоит такой цены. Я не хочу быть королём Жакерии[42]. Я не для того вернулся с острова Эльба, чтобы Париж оказался по колено в крови». В это время, добавляет Констан, с улицы раздавались непрекращавшиеся крики «Да здравствует император!»

На следующий день министры почтительно уговаривают Наполеона отречься, как совсем недавно, в 1814 году, уговаривали маршалы и генералы. Один Фуше молчит. Молчит и Наполеон. Наконец император бросает взгляд на Фуше, взгляд этот, как рассказывали свидетели, был полон насмешки и страстной ненависти. «Напишите этим господам, – приказывает он презрительно своему, теперь уже бывшему министру полиции, – чтобы они успокоились, я удовлетворю их желание». И удаляется в отдельную комнату, чтобы продиктовать Люсьену текст отречения.

Через несколько минут Наполеон возвращается в главный кабинет и безмолвно вручает документ своему самому коварному врагу, тому, кто принудил парламент добиваться отречения. Фуше кланяется. Это его последний поклон Наполеону. Он победил. Победил того, кого столько лет считали непобедимым. Но он не успокоится, он будет продолжать мстить. С изощрённой подлостью.

Наполеон пишет прощальное обращение к своей армии. «Солдаты! Я с вами, даже если я отсутствую. Я знаю каждый корпус. И я буду восхвалять мужество любого из вас, кто добьётся победы в бою… Покажите в будущем, что вы, подчиняясь мне, служили прежде всего Отечеству… Ещё один натиск – и коалиция развалится. Спасите честь и свободу французов! Оставайтесь до конца такими, какими вы были в течение двадцати лет, и вы будете непобедимы!»

Фуше запрещает печатать обращение. Он, Фуше, запрещает императору! Это его триумф. Но ему и этого мало.

Наполеон поставил в известность временное правительство, во главе которого к тому времени стоял Фуше, о своём твёрдом решении покинуть Европу и отправиться в Америку Он просил предоставить ему военные корабли и разрешить отплыть из Рошфора в Соединённые Штаты. 26 июня правительство дало согласие. Казалось, дорога в новую жизнь, жизнь частного человека, о которой так мечтал император Александр, для Наполеона открыта.

Но Фуше не был бы Фуше, если бы не позаботился известить англичан о намерении их давнего врага. И английские корабли стали на рейде Рошфора, замыкая все выходы в океан. Было очевидно: Наполеона из порта не выпустят. Предлагали вывезти его не на фрегате, а на небольшом судне. Тайно. Он не пожелал. Когда в Рошфоре узнали, что в их городе живёт император, под его окнами каждый день собиралась толпа в несколько тысяч человек. Стояли часами, кричали: «Да здравствует император!» Это было утешение. Но и боль. Нестерпимая.

Неожиданно для близких Наполеон принял решение отдаться в руки англичан. Решение, ставшее роковым. Сколько бы его потом ни расспрашивали о мотивах этого поступка, он так и не дал удовлетворительного объяснения…

Когда он поднялся на борт английского крейсера «Беллерофонт», судьба его была решена. Он напрасно рассчитывал на благородство англичан. Самый могучий, упорный и грозный враг, какого Англия имела за всю свою историю, был в её руках, и никакие силы не могли заставить её ослабить эти намертво сомкнувшиеся объятия.

Существует романтическая гипотеза, будто «к славе императора недоставало только мученичества», что наполеоновская легенда была бы не так полна и не так величава, если бы в памяти человечества не остался навсегда этот образ нового Прометея, прикованного к скале, и что Наполеон сознательно не хотел себе иного конца. Возможно. По крайней мере, участи скрывающегося от преследователей беглеца, которую ему предлагали те, кто пытался его спасти, тайно вывезя из Франции, или судьбы побеждённого врага, из милости облагодетельствованного снисходительным победителем (судьбы, на которую согласился считавшийся несгибаемым имам Шамиль), он принять не мог.

Гипотеза о славе мученика как будто бы находит подтверждение: поражения Наполеона были забыты. В памяти остались только победы императора французов. Ему не удалось войти в историю повелителем мировой империи. Что ж… Зато он вошел в неё гением и страдальцем. Что может быть величественнее?..

Ну а с тем, что он отдался на милость англичанам с сознательным намерением получить венец мученика, я согласиться не могу. Мне кажется, прося приюта у своих злейших врагов, он давал им возможность проявить великодушие, но… в то, что они на это способны, не очень-то верил. Если же вместо великодушия позволят себе вероломство (что и случилось), был