Мир без конца - Кен Фоллетт

— Не знаю.

Через высокие западные двери молодые люди прошли на лужайку. Солнце освещало сотни лотков, пестревших товарами.

— Нет логики, — буркнул Мерфин. — И меня это волнует.

— Почему?

— Это как изъян в южном приделе. Его не видно, он незримо тебя подтачивает, и ты ничего не замечаешь, пока не грянет гром.

Алое сукно Керис не дотягивало до качества Лоро Фиорентино, хотя заметить разницу мог только наметанный глаз. У него ткань имела более плотное переплетение, потому что итальянские ткацкие станки почему-то оказывались намного лучше английских. По яркости цвета сукно не уступало флорентийскому, однако окрашено было не вполне равномерно, поскольку итальянские красильщики, конечно же, превосходили опытом английских собратьев. Поэтому девушка просила на десятую часть меньше, чем Лоро.

Но все-таки она торговала, несомненно, лучшим английским алым сукном, которое когда-либо видел Кингсбридж, и дело шло бойко. Марк и Медж продавали в розницу, ярдами, замеряя и отрезая покупателям нужную длину, а Керис вела дела с оптовиками из Винчестера, Глостера и даже Лондона. К полудню понедельника Суконщица знала, что распродаст все за пару дней.

Когда на обед торговля замерла, девушка удовлетворенно прошлась по ярмарке. Они с Мерфином победили. У лотка Перкина негоциантка остановилась поговорить с сельчанами из Вигли. И Гвенда победила. Она замужем за Вулфриком — что казалось невероятным, — и у нее в ногах сидел годовалый пухлый и довольный малыш Сэмми. Аннет, как всегда, торговала яйцами с подноса. А Ральф отбыл во Францию сражаться за короля и, может быть, никогда не вернется. Чуть дальше она увидела папашу подруги Джоби, торговавшего беличьими шкурками. Плохой человек, но, кажется, у него больше нет возможностей досаждать Гвенде.

Керис подошла к лотку отца. Она убедила его в этом году закупить меньше шерсти. Как может не пострадать европейский рынок шерсти, когда французы и англичане сжигают друг у друга порты и корабли?

— Как дела?

— Ровно, — ответил Эдмунд. — Думаю, я правильно рассчитал.

Торговец забыл, что более осторожный расчет не его заслуга, а дочери, но это мелочи. Появилась кухарка Татти с обедом для хозяина: баранье жаркое в горшочке, хлеб и кувшин эля. Важно произвести впечатление состоятельного торговца, но не слишком. Много лет назад Эдмунд объяснил Керис, что покупатели должны считать продавца удачливым, но если им покажется, что они преумножают богатство человека, и без того купающегося в деньгах, то будут оскорблены.

— Хочешь есть? — спросил ее отец.

— Умираю с голоду.

Олдермен встал, чтобы протянуть дочери горшок, но вдруг пошатнулся, издал странный звук — что-то между мычанием и криком — и рухнул на землю. Кухарка завизжала. Керис крикнула:

— Папа!

Эдмунд не ответил. Девушка поняла, что отец потерял сознание, по тому, как упал — безвольно, тяжело, будто мешок с луком. Суконщица подавила крик и опустилась на колени. Торговец хрипло дышал. Схватила запястье и пощупала пульс: сильный, но медленный. У Эдмунда всегда было красное лицо, но сейчас оно стало багровым.

— Что же это? Как же это? — кудахтала Татти.

Керис заставила себя говорить спокойно:

— Это удар. Позови Марка Ткача. Он отнесет отца в госпиталь.

Кухарка убежала. Вокруг собрались люди с соседних лотков. Дик Пивовар покачал головой:

— Бедный Эдмунд. Что я могу сделать?

Старый и толстый Дик не мог поднять Эдмунда. Девушка ответила:

— Сейчас придет Марк и отнесет его в госпиталь. — Она заплакала. — Надеюсь, он поправится.

Показался Ткач. Великан легко поднял Эдмунда и, нежно прижав к себе, пошел к госпиталю, криком прокладывая путь в толпе:

— Эй, осторожнее! С дороги, пожалуйста! Больной, больной!

Керис двинулась за ним. Она почти ничего не видела из-за слез, поэтому держалась за широкой спиной Марка. Вот и госпиталь. Девушка с радостью узнала бугристое лицо Старушки Юлии.

— Позовите мать Сесилию, скорее!

Монахиня торопливо ушла, а Ткач положил Эдмунда на тюфяк возле алтаря. Олдермен был все еще без сознания, глаза закрыты, дыхание тяжелое. Керис потрогала лоб. Что же случилось и почему? Да так внезапно. Только что нормально говорил, а потом вдруг ни с того ни с сего упал.

Пришла мать Сесилия. Ее энергичная деловитость успокаивала. Настоятельница встала на колени у тюфяка, послушала сердце, дыхание, прощупала пульс и дотронулась до лица.

— Дай одеяло и подушку, — сказала она Юлии, — и сходи за кем-нибудь из монахов-врачей. — Аббатиса встала и посмотрела на Керис. — Это удар. Он может поправиться. Мы же можем лишь поудобнее его положить. Врач скорее всего пустит кровь, но в остальном единственное лекарство — молитва.

Этого Керис было мало.

— Я схожу за Мэтти.

Девушка выскочила из госпиталя и продралась через ярмарку, вспомнив, что точно так же бежала год назад, когда Гвенда истекала кровью. На сей раз плохо ее отцу, и Суконщица испытывала другой род испуга. Она очень переживала за подругу, но теперь будто рушился мир. От страха, что отец может умереть, возникло ужасное чувство, знакомое по сновидениям, — она стоит на крыше Кингсбриджского собора и спуститься вниз можно только одним способом: прыгнуть.

Бег немного успокоил, и, добравшись до дома Знахарки, девушка уже владела собой. Уж Мэтти знает, что делать. Она скажет: «Я уже такое видела, знаю, что будет дальше; вот лекарство, которое поможет». Постучала и, не дождавшись ответа, в нетерпении рванула дверь. Та оказалась открытой. Суконщица ворвалась в дом с криком:

— Мэтти, скорее, в госпиталь, отец!

В передней комнате никого не было. Девушка отдернула занавеску на кухню. Тоже пусто. Керис воскликнула:

— Ах, ну почему же тебя нет именно сейчас!

Осмотрелась, пытаясь по какой-нибудь детали догадаться, куда могла пойти Мэтти, и тут заметила, что комната опустела. Кувшинчики и флакончики исчезли с полок, ни пестиков, ни ступок, в которых Знахарка растирала лекарства, ни котелков, ни ножей. Керис вернулась в переднюю и не нашла личных вещей Мэтти: ни шкатулки для шитья, ни полированных деревянных бокалов для вина, ни вышитой шали, украшавшей стену, ни резного костяного гребня, который Знахарка берегла как зеницу ока. Мэтти все собрала и ушла.

И Керис догадалась почему. Наверняка услышала про вчерашние расспросы Филемона. По обычаю церковный суд проходил в субботу ярмарочной недели. Всего два года прошло с тех пор, как на Полоумную Нелл возвели вздорное обвинение в ереси. Мэтти, конечно, никакая не еретичка, но это трудно доказать. Много пожилых женщин испытали на себе, что такое церковный суд. Знахарка прикинула, какова вероятность того, что суд ее оправдает, испугалась и, ничего никому не сказав, сложила вещи и ушла из города. Наверно, нашла какого-нибудь крестьянина, который, распродав товар, ехал домой, и подсела к нему в телегу. Керис представила себе, как она уезжает на рассвете: рядом сундук, а капюшон плаща надвинут так, чтобы не было видно лица. И никто никогда не узнает, куда она делась.

— Что же мне делать? — раздался голос Керис в пустой комнате.

Мэтти лучше всех в Кингсбридже знала, как помочь больным. Хуже момента исчезнуть она придумать не могла: именно тогда, когда Эдмунд без сознания лежит в госпитале. Суконщица была в отчаянии. Все еще задыхаясь, она села на стул. Бежать обратно в госпиталь? Никакого смысла. Так отцу не поможешь.

В городе должен быть целитель, подумала она, и такой, который полагался бы не только на святую воду и кровопускание, но и на простые действенные средства. Сидя в пустом доме Мэтти, девушка поняла, что лишь один человек в городе годится на эту роль — человек, знакомый с методами Знахарки и верящий в их практическую силу. И этот человек — она сама.

Мысль озарила ее как блистающее откровение; негоциантка сидела не шевелясь, озадаченная неизбежными выводами. Она знала рецепты основных настоев Мэтти: для снятия боли, для промывания ран, для понижения жара, рвотный. Знала назначение обычных трав: укроп — от несварения желудка, фенхель — от жара, рута — от вздутий в животе, жеруха — от бесплодия. Знала и средства, которыми Знахарка никогда не пользовалась: припарки из навоза, компрессы с золотом и серебром, шкуры с надписями, которые нужно привязывать к больной части тела.

А кроме знаний, у нее есть чутье. Так говорит и мать Сесилия — настоятельница ведь предлагала ей стать монахиней. Что ж, в монастырь она, конечно, не пойдет, но может заменить Мэтти. Почему бы и нет? С суконным делом справится и Марк Ткач — там основная работа уже выполнена.

Можно поискать других знахарок — в Ширинге, Винчестере, может быть, в Лондоне, поспрашивать их: что помогает, что не удается. Мужчины неохотно рассказывают о своих ремесленных навыках — «тайнах», как они их называют, будто в способе дубления кожи или в том, как подковать лошадь, заключается что-то сверхъестественное, — но женщины обычно легко делятся друг с другом знаниями. Нужно будет почитать древних. Наверно, в них тоже есть правда. Может, чутье, о котором говорит Сесилия, позволит извлечь из многословия рациональные зерна.