"Фантастика 2023-127" Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Острогин Макс

– Да какая там нажива! – в сердцах махал рукой купец. – Теперь в лавку каждый со своим талмудом является, все считают и сравнивают. И не дай бог, цены будут отличаться хоть на четвертинку от соседних – сразу крик поднимают и обещают сообщить куда надо!

«Куда надо» – это еще одна новая страшилка – Государственный контроль. Слухи вокруг него росли и множились, один нелепее другого. У каждого второго лавочника уже появился знакомец, которому ревизоры Саввы Мамонтова якобы насчитали спекулятивных и ростовщических налогов столько, что впору признавать себя банкротом и садиться в долговую яму со всей семьей. Кулаки прятали подпол или даже сжигали амбарные книги с перечнем кредитополучателей. Те нагло приходили во двор с обещанием вернуть должок со дня на день, взяв в свидетели кого-нибудь из «куда надо».

Не озабоченные укрывательством греховных доходов пытались разобраться с непонятным Госстрахом, гарантирующим возврат долгов банкротов и недобросовестных контрагентов.

– Да ну! Да быть такого не может! Это что ж, за счет казны долги жуликов покрывать? Да нашему народу только дай – он вообще разленится! Думать-то не надо – рассылай товар налево-направо, выручка все равно вернется, – тряс бородой шишкарь, специализирующийся на кедровых сборах.

– А что тут такого, – пожимал плечами почтенный промысловик, держащий под рукой несколько артелей и самолично отправляющий мех в Европу, – кофейня Ллойда в Лондоне уже спасла от банкротства не одного негоцианта! Оформляя фрахт, почтенные люди сдают толику малую, идущую тем, чей товар в пучине сгинул или кого лихие люди изобидели. Все честно. Мухлевать – себе дороже, второй раз просто не пустят в честно́е обчество.

Самые амбициозные внимательно изучали список заводов, ведь за постройку и пуск императором было обещано личное дворянство. Приценивались. Совещались с партнерами. Заказывали справки и мнение специалистов. По всему выходило, что самый короткий путь в высший свет лежал через энергетику и металлургию, особо говорилось про электростанции, коих надобно было много, разных и везде. Пока еще тоненькими ручейками потянулись купеческие фамилии в только что открытые институты теплотехники к Гриневецкому, к Чернову – стали и сплавов, в комиссию ГОЭЛРО – к Классону и Лодыгину. Вельяминова и самого захватила эта прожектерская волна «делания» новых предприятий. Он даже начал вспоминать, чему учился на курсе у главного ботаника Императорского ботанического сада, академика Коржинского, и прикидывать, что можно использовать «на злобу дня». Но тут его настигло второе письмо с Георгием Победоносцем, и он понял, что у судьбы на него другие планы. «Настоящая власть – та, которая тайная» – уже, наверно, в сотый раз он перечитывал первую строку подробнейшей инструкции. Вельяминова уже не мучил вопрос авторства. Использование секретного шифра наставников древлеправославной поморской церкви как опознавательного знака «свой-чужой» снимало первичную настороженность. И все, что прочел Вельяминов, было близко ему самому… Да что там близко! Говоря откровенно, это были его собственные мысли, аккуратно записанные неизвестным автором. Хотя наставнику Поморского согласия казалось, что личность писателя он уже вычислил.

Петербург предстал перед Вельяминовым непривычно тихим даже для зимней спячки. Все-таки столица всегда любила и умела повеселиться, а сейчас она была на удивление строга и молчалива. На фоне заснеженных черно-белых улиц прохожие и даже пассажиры экипажей выглядели сухо и скромно.

– Столичная мода совсем недавно поменялась, – откомментировал городской пейзаж встретивший его Сергей Третьяков, – bonos-mores нынче – это сдержанность и аскеза. Государь подал личный пример, отказавшись от всех приемов и торжеств, пока государство не рассчитается с французскими кредитами, а императрица пожаловала в Фонд выкупа российских векселей личные драгоценности. После такого вклада царской четы многие последовали ее примеру, а вот устраивать балы и маскарады зареклись – моветон. Впрочем, очень многим не до балов совсем по другим причинам. – Третьяков перешел на шепот: – Госконтроль свирепствует. Как есть опричники. В одной руке ниточки из министерства финансов, в другой – из военного и морского ведомства. И раскручивают-раскручивают – только перья летят. Уже половина ведомственных кресел вакантировано, и желающих их занять не видно. Раньше-то очередь стояла, стол в столице – считай, старость обеспечена. А теперь самая быстрая карьера чиновника – острожная. Зато казна пополняется непрерывно. Говорят, одних каменьев драгоценных да золота-серебра конфисковали уже на миллиард. Треть особняков в пригороде пустует, а тюрьмы переполнены – под них срочно оборудуют старые форты.

– Нечто откупиться нельзя? – удивился Вельяминов. – Судейские с чиновниками всегда дружбу водили.

– А судейские сами нынче под Богом ходят и свечки ежедневно в церкви ставят, что на свободе. Дела о мздоимстве и казнокрадстве разбираются в особом порядке, как покушение на заведенный государственный порядок, сиречь на государя. Военно-полевой суд. Никакой тягомотины. В день по три приговора!

– Неужто вешать будут?

– Зачем? Пусть пользу приносят! Копать канал велено из Балтики в Белое море и дорогу двухколейную до Мурмана. Туда всех взяточников-казнокрадов и бунтовщиков из гвардии отправляют. Как построят – амнистия, как будто и вообще никакого дела не было. Может даже на должности восстановят.

– Диковинно!

– А знаете, кто главным строителем-то будет? Ни за что не поверите – великий князь Николай Константинович, ташкентский ссыльный. Государю понравилось, как он построил канал аж сто верст в Азии. Хочет, чтобы повторил сей подвиг уже на Севере. Для него тоже под это дело обещана амнистия с возвращением всего великокняжеского достоинства.

– Да, чудны дела твои, Господи!

– Ну а вас-то, дядя Петро, какая нужда в Петербург погнала? – задал Третьяков мучивший его вопрос.

– А вот закончу здесь дела – съезд объединительный проведем, алтари распечатаем, и закончится мое послушание. Не будет больше дяди Петро, будешь звать меня, как и прежде звали – Георгий Иванович. Понял, студент?

– Понял, дядя Петро. Свершилось, значит? А мои старики уже и не надеялись!

Еще в апреле 1900 года Синодом был выпущен правительственный циркуляр, строго воспрещающий старообрядцам созывать соборы, устраивать собрания. О построении церквей, колокольном звоне, об установке крестов на молельных нельзя было и думать. Старообрядчество не имело никакой централизованной организации. Именно в таких невыносимых условиях в Москве был созван собор-съезд, взявший на себя обязанность ходатайствовать перед царем за всероссийское старообрядчество. В декабре 1900 года государю было предоставлено письмо за подписью более 500 тысяч старообрядцев, в котором они просили монарха «избавить их от новых стеснений и жестоких лишений». И молитвы были услышаны!

В кожаной папке с царским вензелем у Вельяминова лежало разрешение на вскрытие алтарей Рогожского кладбища, стоявших 45 лет запечатанными. По образному выражению историка старообрядчества В. Е. Макарова, «этот день навсегда останется в памяти московских старообрядцев как историческая грань, положенная между печальным прошлым многострадального старообрядчества и новой эпохой свободы вероисповедания». Этим же Указом старообрядцам разрешалось сооружение и ремонт молитвенных домов, устройство скитов и монастырей.

Только что закончился первый примирительный Всероссийский съезд старообрядцев «неокружников». На Рогожском кладбище раздался торжественный благовест о мире, извещавший, что три старообрядческих епископа, около ста священников и около 100 тысяч мирян примирились с рогожанами. В Москве, в аудиториях Политехнического музея, в здании хлебной биржи на Разгуляе, на Рогожском и Преображенском кладбищах состоялись десятки духовных советов старообрядцев самых разных согласий. Как никогда раньше, близкой казалась заветная цель – объединение старообрядцев всех согласий и толков[188].