Весна священная - Алехо Карпентьер

вспомнишь салемский процесс, это и называют охотой на ведьм. Кто больше, кто меньше, все страдают от висконсинского Торквемады, а в Голливуде он навел такой страх — народ там впечатлительный, нервный,— что талантливейший Элиа Казан спасовал, сподличал и за свои страхи заплатил дорогую цену — в «Нью-Йорк Таймс» он продал своих вчерашних друзей, а тех, кого еще не предал, молил выложить все, что они знают о происках «красных», комиссии по расследованию антиамериканской деятельности, которой помогают субъекты вроде этого, на роли ковбоев, Джона Уэйна... «Так что, русская жена интербрига- довца, про Штаты забудь, раз и навсегда». Гнев душил его, он ушел из дому, чтобы шагать и шагать по улицам. Он ходил и злился, ходил и возвращался к какой-нибудь витрине, глухо бранясь, словно злится он на манекен или на рекламу зубной пасты... А я — в печали, в растерянности, в уныний—пыталась усвоить невыносимую мысль: рухнуло все, о чем я мечтала много лет, что вынашивала и выносила. Я снова вспомнила вечер, когда мечта сверкнула предо мной, все осветила и мигом смела скрытую горечь неудачницы. Передо мной засияли огни, исчезли старые стены, взлетели крыши, улицы сорвались с мест, вознеслись, царапнули небо здания, оставляя там мерцающие знаки, и в этом огромном преображенном мире тихая и белая Гуанабакоа со скромной провинциальной колокольней превратилась в бескрайнюю площадь, на которой встали театры, украшенные цитрами, пегасами, аллегориями и танцовщицами Карпо. В театрах этих танцевал ансамбль, рожденный моей мечтою, приводя в восторг зрителей, убаюканных было жеманной и заученной грацией балетных трупп, становившихся все старомодней и скучнее, хотя иногда зритель об этом забывал, благодаря таланту той или иной балерины. Я же в отличие от русских адамитов, не отвергая тысячелетней культуры, подарю моим современникам блистательную новизну утробной, земной красоты, открытой заново, неподвластной времени, ибо она жила до чисел и счисленья. Я покажу ее, покажу им... Нет, ничего я не покажу. Все рухнуло. Мне вспомнилась басня Лафонтена, которую мы 327

учили с француженкой в Баку: «Adieu, veau, vache, cochon, couvée1». Испанская война отняла у меня первую мою любовь, а теперь мой муж страдает без вины, потому что сражался там за свой идеал, да, хоть я и не верю в него, все же — идеал. Янки стали мне противны, ну что же это: так дружили с Советами в начале сороковых годов, а теперь кинулись к Маккарти, уже и от фашизма недалеко. Однако без нью-йоркского трамплина мне делать нечего. Мехико мне не поможет. Буэнос-Айрес — город большой и блестящий, но очень уж далеко, такую труппу мне туда не вывезти, слишком дорого. Да я и не знаю там никого и не представляю, что им нужно... Я мучалась молча (мне гораздо хуже, когда я не могу выреветься, нет слез и плачешь сердцем), мучалась в уголку кабинета, на коврике, сжавшись, как тихо умирающий зверек, когда распахнулась дверь, вошла веселая Тереса, размахивая парижским еженедельником «Ар»: «Гляди-ка, нет, ты гляди!.. «Порги и Бесс», негритянская опера, негры и поют, во Франции дикий успех. Теперь труппа едет в Англию, в Италию, в Германию... Да не куксись ты, выше нос! Нет худа без добра».— «Как ты узнала?..» — «Энрике сказал. Я его встретила во «Флориде», душу хотел излить перед Хемингуэем, а тот говорит, ничего не поделаешь, Маккарти совсем разгулялся. И напомнил мне про «Ар», а я побежала домой, взяла для тебя номер». Она утешала меня весело и бурно—Нью-Йорк Нью-Йорком, а все не Париж. Сколько этот город ни перенес, немцы там, унижение, однако остался светочем искусства для всего мира. Кроме того, парижский дух я знала лучше, чем американский. Что ж, буду работать, думая о Париже... Тут вернулся мой муж, он уже поуспокоился, и мы принялись строить планы. Я переписывалась с Ольгой, давно бросившей сцену — годы не щадят балерин, да ею толком и не завладел демон танца. Прежняя подруга моя пережила без особых бед бури конца тридцатых — начала сороковых годов, а теперь обитала в холе и неге на улице Жорж Мандель, женою богатого дельца. Энрике часто видел Жана-Луи Барро, когда тот начинал в «Ателье», у Шарля Дюлена, и, утомившись вконец, спал прямо на сцене, на кровати из «Вольпоне», собственно — на деревянной декорации. Теперь он прославился и мог хотя бы свести меня с антрепренером. Главное — прощупать почву. Про то, что визы не дали, мы трое никому не скажем — кроме всего прочего, это могло бы отпугнуть от Энрике заказчиков. Я буду репетировать, как репетировала, 1 «Прощайте, теленок, корова, свинья, цыплята» (франц.). 328

от учеников все скрою, а когда что-нибудь начнет вытанцовываться, нащелкаем фотографий, и поеду в Париж хлопотать насчет сезона. Причем одна. «Если бы ты ехала в Нью-Йорк, там почва готова,— говорил Энрике.— Управилась бы за две недели. А в Париже надо осмотреться. Вообще, там дела делаются неспешно. Здесь я строю отель, больше чем дней на восемь, ну — десять, отлучиться не могу». Я успокоилась. Мне мерещилось, что я весело суечусь у распахнутых шкафов, снимая с плечиков платья, выбираю косметику, повсюду чемоданы и сумки, как в те годы, когда я кочевала с театром. Однако приходилось взять себя в руки. Мы решили, что я поеду месяцев через пять, примерно в середине апреля, когда там спадут холода, от которых я отвыкла. До Мадрида — самолетом, иначе нельзя, через Штаты меня не пустят,— потом поездом, все же я родилась в эпоху паровозов и летаю как можно меньше. А пока что взгляну на свою работу построже, потребовательней, посуровей, меньше полагаясь на быстрый эффект. Тут нужно резать по живому, парижский ценитель не американский. Сперва подтяну труппу как следует, а потом уж стану добиваться максимальной свободы и попробую возродить жест, учитывая пределы, поставленные временем и ритмом, а в идеале попытаюсь достигнуть естественного преображения образа. «Я разуваюсь, дабы ничто не мешало мне идти к пламени»,— говорит Пруденций; Жан- Клод (почему я вспоминаю его в такие минуты?) переводил мне это с латыни. Что ж, на пути моем к пламени разуюсь снова, чтобы обулись другие. Я выражу себя с другими вместе, в других. Многое стало мне ясно. Пережив удар, я выходила из темной ночи (и снова думала о том, кто открыл мне стихи Хуана де ла Крус...). 29 Мне казалось естественным, что наши богачи считают своим долгом выбрасывать что ни год совершенно новые машины, заменяя их «последней моделью» на североамериканский, довольно низкопробный