Весна священная - Алехо Карпентьер

его, тем более теперь, после письма. Письмо я с торжеством прочитала классу, все хлопали, все смеялись и послали в кафе на углу за угощеньем (я очень любила это кафе под аркой, с мраморными столиками, стойкой красного дерева и старинной гравюрой, изображающей колониальный дом), хотели отпраздновать добрую весть. Ну, теперь работа пойдет! Ну, теперь родные (глядевшие косо на дело, которое еще не приносило плодов) поймут, что «скачкй и ломанье» — это тебе не шутка! Ученики мои перенеслись мечтою «на Север», как тут называли Штаты, они дразнились и шутили: «Смотри, не замерзни! Белым станешь», «Ты меховую шапку надень, будешь обезьяна Чита!», «Не воображай, итальянца у Жозефины не отобьешь!» Что до меня, проекты так и кипели. Я сказала Мирте и Каликсто, что эскизы хочу заказать замечательным здешним художникам, Амелии Пелаес и Рене Портокарреро, прекрасно передававшим ту причудливую пышность, которая здесь во всем — в домах, деревьях, завитушках на ширме, даже в походке. Первый раз мы станем работать по твердому и смелому плану. Я подсчитала—для спектакля нужно человек сорок шесть—сорок семь, ведущие танцоры, солисты, кордебалет. Значит, придется подобрать спо324

собных людей. Каликсто взял это на себя. Мы уже ощущали одуряющий запах подмостков, клея для декораций, канифоли для туфелек, слышали звяканье золотников, стук молотка, весь тот шум, который поднимают машинисты сцены. Времени у нас хватало на самый грандиозный замысел, а пока что надо было работать, раз, два, три... и-и-и-и раз, и-и-и-и два, и-и-и-и три... Я вспомнила прекрасную фразу Мелвилла: «Если нам остается что-то сделать, мы не сделали ничего»,— в конце концов сделала я мало по сравнению с тем, что являлось сейчас моему воображению (или таланту...), но ведь сколько раз меня останавливали и сковывали, грубо врываясь в мою жизнь, события, от которых я старалась держаться подальше. Ну ладно, а сейчас — раз, два, три, и-и-и-и раз, и-и-и-и два... Бежали месяцы, я их почти не замечала, в них не было ни блеска, ни теней, я жила простым, спокойным счастьем, которое дает нам интересная, любимая, приносящая плоды работа. Иногда, не скрою, я приходила домой печальная, потому что ученики мои репетировали неуклюже, рассеянно, устало, вяло, словно забыли все, что приобрели, но на следующий день я с радостью убеждалась, что они словно созрели за ночь и танцевали, превзойдя все мои ожидания. (Так бывает, работа идет подспудно, это хорошо знают пианисты — виртуозный пассаж не дается, только пальцы ломаешь, и бросишь, сыграть невозможно, а наутро, проспавшись как следует, играешь блестяще и легко, или еще когда учатся плавать, дело идет медленно, туго, и вдруг происходит чудо — вода сама держит тебя...) Настала минута, когда Каликсто и Мирта отработали в совершенстве Па-де-де на музыку Вилья-Лобоса, Эрменехильдо и Валерио прекрасно исполняли свои партии в одной из «Ритмик» Рольдана, отработали мы и «Весенние гадания», и еще «Игры двух городов». Мирта была прелестна в «Крестьянской колыбельной», и хотя в танце Девы Избранницы ей еще недоставало мучительной, предельной страсти, она подходила к ней все ближе, работая со мной после общих занятий, когда все уходили. Художники дали мне окончательные эскизы костюмов и декораций—я хотела, чтоб все было просто, почти как схема,— и я решила, что пора мне ехать в Нью-Йорк. «Поеду и я с тобой,— сказал Энрике.— Надо мне проветриться недели две. Я и визами займусь...» Однако вернувшись как-то домой, я застала его мрачным, хотя он и пытался это скрыть, пряча лицо за драгоценнейшим томом «Трактата о перспективе» Вредемана де Врие (Гаагское издание* 1605 года), который Тереса привезла ему из Мексики ко дню рождения. 325

«Ничего, детка, ничего»,— сказал он наконец, заметив, что я вопросительно гляжу на него; он расстроился немного, потому что ходил в консульство Соединенных Штатов, думал, что сейчас и вернут паспорта со всеми подписями и печатями, а ему сказали, что о каждой визе надо запрашивать Вашингтон, Государственный Департамент, займет это недели две-три, бывает, и месяц, ему сообщат, как там что, и... «Опять бюрократические штучки,— сказала я.— С каждым днем труднее жить. Что ж, перетерпим. Такое уж наше проклятое время. А бывало, едешь хоть через десять границ, вокруг света, и без визы! Эти разрешения и визы пошли с русской революции, она все запутала...» — «Заметь, царская Россия первой в Европе стала чинить препятствия тем, кто ехал из-за границы».—«Все из-за нигилистов и террористов, ведь многие революционеры жили в Швейцарии, во Франции, в Англии».— «Опять наш вечный спор?» — «Нет. Честно Говоря, не стоит». Но все же я ощущала, что мой супруг что-то от меня таит, а прояснилось это дней через двадцать, когда его вызвали телеграммой (из дома, до которого от нас двести метров!), чтобы он явился за паспортами. («Видишь, просто бюрократические проволочки».) Через полчаса Энрике вернулся сердитый, в ярости, вне себя, швырнул паспорта на стол. «К черту! Я сам видел радиограмму из Вашингтона: «Denegate» Крикнул консулу, чтоб он подтерся нашими визами». И, задыхаясь от злости, он рассказал мне, что в первый раз (когда я застала его таким угрюмым) его долго допрашивали какие-то чинуши в очках, смахивавшие на полицейских, особенно подробно—о политических взглядах, а больше всего—«больше всего! — об Интернациональных бригадах. Он сказал все, как есть, хотя и подчеркнул (ведь это правда), что никогда не состоял в Коммунистической партии, но друзья-коммунисты у него были. А у кого их тогда не было? Те, кто допрашивал, улыбались, но не сдавались, они спросили его о разных американцах, которых он знал в Испании, особенно—про Ивэна Шипмана, пишет ли тот ему, есть ли у них контакт, и то, и се... Но хуже всего вот что: вдруг они сказали прямо, что женат он на русской, им известно, познакомился с ней в Валенсии; когда оправился от раны, приехал к ней в Париж, и в довершение спросили, не коммунистка ли она и не внушает ли коммунистических идей в своей школе на Пласа-Вьеха, так как там есть ученик Каликсто, который часто покупает книги Маркса и Ленина в букинистических лавчонках и на лотках, которые 1 Отказать (англ.). 326

стоят на Пласа-дель-Кристо, и... «В общем, устал я от этой мерзости и спросил их, они дипломаты или агенты ФБР. Вот и ответ,— он показал на паспорта, которые сам швырнул на стол.— Маккартизм — не басня!» И, со вкусом бранясь, он стал говорить мне о сенаторе Маккарти, психе и пьянице, ему помогает некий Никсон, и они творят такое, что поневоле