Радио Судьбы - Дмитрий Сафонов

Для Сержика это было самым страшным. Бесцельно терять время – что может быть хуже? Он еще не был совсем взрослым, поэтому не соотносил бесцельно потерянное время с невозвратно ушедшими часами жизни, нет, он думал по-детски, отождествлял время с деньгами, которые можно было потратить на ту или иную веселую штуку.

Только с годами начинаешь понимать, что, если не успел потратить время – значит, потерял его навсегда. Время нельзя запасти впрок.

Он положил руки на клавиатуру, пальцы побежали, отталкиваясь от клавиш.

«Рыцарь Белой Луны, что с тобой? Что с лапой? Где вы? Сержик».

Экран монитора, довольно усмехнувшись, проглотил короткие слова и застыл, словно издеваясь над мальчиком: «Ну-ка, посмотри, дождешься ли ты ответа?»

Внезапно Сержик понял причину своего долгого молчания. Он не писал Ване, потому что боялся все разрушить. До того он только отвечал ему, ПРИНИМАЛ ИГРУ, но опасался испортить ее своим неосторожным вмешательством. И минуты ожидания превратились в долгие часы. Неужели все это ему только привиделось, приснилось? Неужели этого ничего нет? Или – что еще хуже – он не смог понять правила игры? Казалось, он уже обрел ВЕРУ, но ведь этого мало – обрести ВЕРУ? Потому что обретение – это не значит понимание, приятие, ВЕРА обязательно должна пройти испытание, и, наверное, полтора часа томительного ожидания как раз и были тем самым испытанием его маленькой ВЕРЫ – он не отключал компьютер и не отвлекался ни на что, он сидел и ждал. Потому что ВЕРИЛ.

И сейчас должно было все решиться.

На экране стали проступать слова.

«Пожалуйста, заберите нас. Мы с папой в Тарусе».

И ниже – приписка. Слова, которые он неоднократно слышал от отца. Слова, которые Рудницкий-старший повторял, как заклинание, до тех пор, пока они не въелись в каждого из них, пока они не связали их всех четверых прочнее любого цемента.

«У НАС ВСЕ ХОРОШО».

– Мама! – Сержик не стал подводить курсор к кнопке «Пуск», не стал дожидаться, пока компьютер подготовится к выключению, он просто выключил его из сети, как обыкновенную лампочку – вещь, которую в других обстоятельствах он бы себе ни за что не позволил. – Мама! Собирайся! Мы едем в Тарусу!

Он выскочил в коридор, схватил куртку и стал натягивать ботинки. Когда-то, читая Библию (он ее читал, как обычную книжку, как длинную сказку с не очень-то хорошим концом... но ведь хороший конец – вещь слишком условная, а что, у Андерсена в «Русалочке» в финале все поют и пляшут, «они жили долго и счастливо и умерли в один день»?), он понял одну важную мысль, заключенную в ней, – настоящая ВЕРА способна творить чудеса: двигать горы и поворачивать время вспять.

И сейчас произошло что-то похожее, мама, увидев его поспешность и решительность, не стала всплескивать руками, долго и нудно обо всем расспрашивать, вертеться перед зеркалом, причесываясь и накрашиваясь – она бросилась в свою комнату, скинула халат и стала одеваться.

Через приоткрытую дверь – Сержик не удержался, взглянул– он увидел ее почти обнаженной, в одних простых белых трусиках, увидел и удивился, какая она, оказывается, красивая, молодая и стройная, с упругой грудью и длинными мускулистыми ногами. В этом любовании не было ничего, за что Сержику могло бы быть стыдно, он восхищался матерью и любил ее. И, значит... Получается, это все – правда? Все действительно так, как говорил отец? Заклинание действовало?

Сержик улыбнулся и повторил про себя: «У нас все хорошо».

Елена натянула джинсы, легкий свитер, схватила с вешалки ветровку и сунула ноги в босоножки на плоской подошве.

– Куда, ты сказал, мы едем? – Она не выглядела удивленной, только сосредоточенной – словно надписывала на конверте адрес и боялась ошибиться.

– В Тарусу!

– Понятно.

Она взяла с зеркала, стоявшего перед выходом, кошелек и сунула его в карман.

– Поехали.

Они задержались на мгновение, чтобы поцеловаться. Быстрый, легкий поцелуй. Почему бы и нет, если у них все хорошо?

Ластычев хотел выйти из палатки вслед за генералом, но бдительный Некрасов преградил ему путь Он лишь молча покачал головой. Ластычев кивнул. Они могли обходиться и без слов, достаточно было пантомимы.

Ластычев потянулся, придерживая штаны. – Спецназ? – кивнул он, глядя на капитана, словно у того на лбу было написано, что он из спецназа.

Впрочем, несмотря на отсутствие каких-либо опознавательных знаков, это и так было понятно. Было что-то такое в развороте плеч, во внимательной отрешенности взгляда, в посадке головы и даже – в четкой линии подбородка.

Некрасов молчал, но его молчание стоило целой речи.

– Я тоже... когда-то, – стараясь, чтобы его голос звучал как можно беззаботнее, сказал Ластычев. – Там, где было мало воды... Восемьдесят второй, орден Красной Звезды... – Он ткнул себя пальцем в грудь, в то же место, куда ткнул его генерал.

Некрасов молчал. Но теперь он уже молчал по-другому.

– Да... «Опять тревога, опять мы ночью уходим в бой... И родной АКМС – наперевес..» Романтика выжженных рав нин... Маленькие прелести рукопашного боя... Пришлось всем этим пожертвовать – ради увлекательной карьеры обходчика...

Повисла пауза.

– Капитан, у тебя... закурить не найдется? – Он мог бы добавить: «В левом нагрудном кармане, жесткая пачка, по виду– что-то дорогое... Хорошее».

Он мог бы полчаса рассказывать о том, что заметил всего за несколько секунд, что сумел ухватить его по-прежнему цепкий взгляд, он уже очень многое знал о капитане, включая и то, что ему, видимо, уготована та же судьба, что и самому Ластычеву, но он не знал одного – угостит его Некрасов сигаретой или нет. Потому что и то и другое было бы естест венным.

Некрасов замер, внимательно глядя на него, Ластычев виновато улыбнулся и развел руками:

– Карьера обходчика не предполагает высоких заработков... Это, так сказать, служение высоким идеалам, а не поклонение золотому тельцу.

Некрасов – все так же молча – вытащил пачку «Честер-фильда» и протянул Ластычеву. Ластычев (непонятно, почему у него вдруг задрожали руки? Ведь не оттого, что его угощали импортными сигаретами? Эка невидаль, нет, дело было не в этом...) взял из пачки одну и вернул Некрасову, но тот вертикально выставил ладонь: оставь себе.

В общем-то, слова были не нужны. Об этой мелочи не стоило и говорить, ни тому, ни другому. Но эта мелочь дорогого стоила. Ластычев кивнул:

– Может, выйдем на улицу? Чего дымить в палатке? Я не убегу.

Некрасов помедлил, затем качнул головой" пошли.

Они вышли на воздух, капитан, словно спохватившись, протянул Ластычеву зажигалку, тот прикурил и с наслаждением затянулся.

– Прекрасный сегодня денек... – Он выпустил дым через нос – двумя упругими плотными струями. – Это так генерал говорил... Ну, когда он еще не был генералом. Он, правда, добавлял... Э-э-э... – Ластычев замялся и поспешно сунул сигарету в рот. Снова затянулся. – Прекрасный!

– Ну что, Залина Александровна? – Генерал стоял перед сгоревшим бензовозом и смотрел в бинокль, прямо в просвет между обугленной кабиной и развороченной цистерной. – Кажется, мы победили, ничего не делая. Как говорили великие: «Выдержка – это оборотная сторона стремительности». Сейчас освободят шоссе, я наберу группу добровольцев, и Ластычев отведет нас к этой штуке.

Она хотела что-то сказать, но он ей не дал:

– Вас я с собой не возьму, даже не просите. Если потребуется – свяжу и оставлю в палатке. И не пробуйте меня переубедить. Как вы сказали: «Практически не поддается внушению»?

– Да.

– Вот видите? Положение обязывает. Так что остаетесь ждать на берегу. Это понятно?

Плиева поняла, что спорить с генералом бесполезно.

– ОНА больше не заработает, – сказала Залина.

– Голубушка, – с некоторой издевкой произнес Севасть янов, – откуда такая уверенность? Это ничем не детерминировано.

– Бьете меня моим же оружием?

– Наношу легкие уколы, не более того... Капитан! – Генерал обернулся к палатке и увидел, что Некрасов замялся. Севастьянов махнул рукой: – Он не убежит. Под мою ответственность.

Ластычев, подтверждая его слова, энергично закивал. Не красов – после некоторого колебания – оставил задержанного и поспешил к генералу.

– Давайте будем оттаскивать эту штуку. Время! Некрасов взял под козырек и побежал к «Уралу».

– Вот так, Залина Александровна, – снова обратился гене рал к Плиевой. – Начало последнего акта. Зрители уже побывали в буфете, выпили по стопочке коньячку, закусили бутербродиком с красной икрой... Он развернулся к ней. – Что мы делаем неправильно? Где мы ошибаемся? В какой момент нас перехитрили? Ну, говорите!

Сейчас его голос звучал жестко, от былого благодушия не осталось и следа. Казалось, еще немного, и он больно схватит ее за руку.

Плиевой стало не по себе: