Память льда. Том 2 - Стивен Эриксон

…по лицу текут слёзы, мои слёзы…

…Чод. Вижу, как моя супруга ведёт мальчика в долину, и знаю, что из ребёнка родится мужчина — знаю, что он — в самых нежных руках…

…степь горела…

…ранаги в Рогатом Кругу…

…я любил её так…

Голоса, потоп воспоминаний — неупокоенные воины не утратили их. Сохранили, будто живые создания — внутри собственных мёртвых тел.

Знали их.

Почти триста тысяч лет.

…друг Онрака из Логросовых имассов, в последний раз я его видел на коленях, он стоял среди трупов своего клана. Все погибли на улицах, но одиночников наконец сломили. Ох, какой ценой…

…ах, сердце бросила к его ногам. Милый Легана Брид. Такой умный, такой весёлый, о как смеялась…

…глаза наши встретились — мои и Маэнаса Лота, а Обряд уже начал действовать, и мы увидели страх друг в друге — наша любовь, мы хотели завести ещё детей, вместо тех, которых потеряли во льдах, жизни, точно сплетённые тени — наша любовь, которой теперь нужно пожертвовать…

…я, Канниг-Тол, видел, как мои охотники метнули копья. Она рухнула, не издав ни звука, последняя на этом континенте и, если бы у меня было сердце, оно бы тогда разорвалось. Не было справедливости в этой войне. Мы бросили позади своих богов, и преклоняли колени лишь перед алтарём жестокости. Это правда. И я, Канниг-Тол, не отвернусь от правды…

Душа Итковиана дрогнула, отступила, попыталась отгородиться от бешеного потока памяти, избавиться от собственного ответного горестного вопля, остановить потоп разбивающих сердце истин, тайн т’лан имассов… нет, Обряд… как… Фэнеровы Клыки, как же вы сотворили с собой такое?

А она отвергла вас. Отвергла всех вас…

Итковиан не мог спастись — он принял их боль, и поток воспоминаний медленно уничтожал его. Слишком много, слишком сильные чувства пережиты, каждый миг вновь пережит заблудшими, немёртвыми созданиями… Итковиан тонул.

Он обещал им освобождение, но теперь понял, что не справится. Невозможно, немыслимо охватить такой томительный дар, такую отчаянную мольбу, такое жгучее желание.

Итковиан был один…

…я — Пран Чоль, слушай меня, смертный!

Один. Начал таять, блекнуть…

Услышь меня, смертный! Есть место — я могу тебя отвести туда! Ты должен отнести всё, что мы даём тебе — не далеко, не долго — отнеси нас туда, смертный! Есть место!

Таять…

Смертный! Ради «Серых мечей» — ты должен это сделать! Держись, превозмогай, и ты принесёшь им бесценный дар. Я отведу тебя!

Ради «Серых мечей»…

Итковиан потянулся…

…и его запястье сжала рука — крепкая и тёплая…

Она ползла по земле. Лишайники — зелёные стебли, зелёные чашечки с красным внутри; и другие — белые, словно кость, сложные, словно коралл; а под ними — шершавый и серый, точно акулья кожа, камень — целый мир всего на ширине ладони от земли.

Она ползла — медленно, неуклонно, уничтожая всё это, оставляя широкий след в изодранном, смятом лишайнике. Ей хотелось заплакать.

Впереди, уже совсем рядом, клетка — кость и грязная кожа, создание внутри — огромная, бесформенная тень.

Которая взывала к ней, повторяла свою ужасную просьбу.

Дотянуться.

Коснуться ужасной преграды.

Мхиби вдруг замерла на месте, словно огромная, невидимая тяжесть придавила её к земле.

Что-то происходит.

Земле под ней выгнулась, вспышки замерцали в густеющих сумерках, воздух внезапно стал горячим. Рокот грома…

Подтянув ноги, она оттолкнулась одной рукой и сумела перевернуться на спину. Хриплое дыхание вырвалось из груди, она увидела…

Рука держала крепко. Итковиан начал понимать. За воспоминаниями ждала боль, ждало всё, что он решил принять. Взамен памяти он может дать ответный дар — освобождение, оправдание — если только сумеет выжить…

Рука вела его. По мысленному ландшафту. Итковиан шагал по нему, словно великан, земля была где-то далеко-далеко внизу.

Смертный, сей эти воспоминания. Освободи их, чтоб пропитали землю осенним даром. В землю, смертный, — через тебя эта память может вернуть жизнь умирающей, опустошённой стране.

Пожалуйста. Ты должен понять. Памяти место в почве, в камне, в ветре. Воспоминания — невидимый смысл земли, тот, что трогает душу всякому, кто только её увидит — по-настоящему увидит. Трогает легчайшим шёпотом, старыми, почти бесформенными отзвуками, к которым смертная жизнь добавляет свои собственные.

Напитай этот сон, смертный.

И знай. Мы преклоняемся перед тобой. Сердца наши онемели от того, что́ ты нам предлагаешь, что́ даёшь от себя.

Ты — Итковиан, и ты — примешь т’лан имассов.

Сей воспоминания — плачь о нас, смертный…

Грозная, вздувшаяся туча — там, где прежде был лишь бесформенный, бесцветный, невероятно далёкий свод. Туча росла, расползалась во все стороны, заполнила всё небо, она набросила тёмный занавес поверх лиловой радуги. Багровые молнии вспыхивали тут и там по всему горизонту.

Мхиби видела, как туча разверзлась, излилась дождём — нет, градом…

Удар. Барабанный рёв обрушился на землю так, что заложило уши — приблизился…

Сейчас накроет.

Она закричала, вскинула руки.

Каждый удар был взрывом, куда бо́льшим, чем просто кусочек замёрзшего дождя.

Жизни. Древние, давно забытые жизни.

И воспоминания…

Сыпались градом вниз.

Невыносимая боль…

Вдруг прекатилась. Тень укрыла её, рядом под немолчным градом сгорбился некий силуэт. Тёплая, мягкая рука коснулась её лба, голос…

— Уже совсем немного, милая девочка. Эта гроза — неожиданность… — Голос замолк, охнул, когда град усилился. — И всё же… чудесная. Но тебе нельзя сейчас останавливаться. Вот, Крупп тебе поможет…

Как смог, он укрыл её от града, а затем потащил вперёд, ближе и ближе…

Серебряная Лиса заблудилась. Льющиеся ручьём слёзы почти ослепили её. Всё, что она начала ещё ребёнком на позабытом кургане у Крепи, всё, что начала давным-давно, вдруг показалось таким жалким.

Она отвергла т’лан имассов.

Отвергла т’лан айев.

Лишь на время… так она думала. На краткий срок, пока она будет трудиться, творить мир, который их ждёт. Она собрала духов, которые служили бы древнему народу, стали бы ему богами — она хотела принести исцеление т’лан имассам, облегчение — их позабытым душам.

Мир, где её мать снова стала бы молодой.

Мир-сон, дар К’рула. Дар даруджийца Круппа.

Дар любви — в обмен на всё, что забрала у матери.

Но т’лан айи ушли, молчанием отвечали на её отчаянный зов — и теперь погиб Скворец. И две женщины, на безмолвное присутствие которых Серебряная Лиса так привыкла полагаться — куда больше, чем они сами могли бы вообразить. Обе погибли, защищая её.

Скворец. Всё, что было в ней от Рваной Снасти, преисполнилось неутолимой печалью. От него она тоже отвернулась. Но Скворец всё равно встал на пути Каллора.

Сделал это потому, что остался тем человеком, каким был всегда.

А теперь потеряны и т’лан имассы. Смертный, Итковиан, Кованый щит без бога, человек, который принял в себя тысячи убитых в Капастане, распахнул перед ними объятия…

Невозможно принять боль т’лан имассов. Даже оставайся бог по-прежнему с тобой, он отказал бы. Невозможно. Их слишком много. А ты? Ты — лишь один человек, одинокий, ты не сможешь нести их бремя. Это невозможно.

Столь отважно.

Но невозможно.

Ах, Итковиан…

Серебряная Лиса чувствовала себя побеждённой — отвагой, но не своей — сама она смелостью никогда не отличалась — нет, храбростью людей вокруг. Со всех сторон: Колл и Мурильо, одержимые ошибочным пониманием чести, похитили её мать и наверняка даже сейчас берегут и охраняют её — умирающую; Скворец и две женщины; Итковиан. И даже Тайшренн, который пострадал — сильно, — когда открыл свой Путь, чтобы отбросить Каллора. Такая безрассудная, трагически неуместная отвага…

Я — Ночная Стужа, Старшая богиня. Я — Беллурдан, теломен, Сокрушитель черепов. Я — Рваная Снасть, бывшая прежде смертной. И я — Серебряная Лиса, заклинательница костей из плоти и крови, Призывательница т’ланов.

И я побеждена.

Смертными…

Небо над ней потемнело — Серебряная Лиса подняла взгляд. И поражённо замерла…