Дорога в никуда. Книга первая - Виктор Дьяков

– Не сеял, батраков то сейчас нельзя нанимать. А те что остались, Ермил да Танабай они… Ну, в общем порешили не сеять.

– Так чего ж ты, попросил бы кого, хоть меня, или вон Тимоху мово… да кого хошь. Кому-кому, а тебе-то помогли бы.

Фрол смущенно отвел голову, ибо в станице ни для кого не было секретом, что бывший атаман не смог вспахать ни одной из своих десятин. При этом некоторые злорадствовали втихаря: «Ишь наатаманился, отвык за плугом-то ходить. Пусть вспомянет, как он хлебушек-то дается, и Домна его толстомясая тоже пусть телеса свои растрясет…». Но зрелища так и не дождались, ни Тихон Никитич, ни его жена в поле так и не вышли. Что касается инвалида Ермила, от него в пахоте толку было мало, а Танабай все чаще стал проявлять неповиновение… Тихон Никитич даже отверг предложение о помощи со стороны сватов Игнатия и Лукерьи, которые в свою очередь оставшись без сыновей привычно уперлись, и с помощью Глаши засеяли-таки несколько десятин. Впрочем, в эту весну в станице многие уже оказались не в состоянии засеять свою пашни: у кого сил не было, у кого рабочих рук, у кого лошадей или семян… у кого всего вместе. В последние годы всевозможным маломощным, вдовам и калекам помогало обществ. По приказу станичного атамана, те же семена нуждающимся выдавались из войсковых амбаров. Сейчас те амбары после весенней продразверстки опустели, а помогать тем, у кого сыновья и мужья погибли за царя на германском фронте, или тем более в рядах белой армии, ревкому было не с руки.

– Ладно, Никанорыч, ты обо мне не беспокойся, у меня, слава Богу, запас с прошлых лет имеется, с голоду не помрем. Вот вдов да стариков, что одни остались, этих жаль. Боюсь не все из них следующую зиму переживут, и хлеба у них не будет и дров никто не нарубит, не привезет… Ну, это теперь, конечно, уже не от меня зависит, пусть новая власть голову ломает, раз взялась командовать. А к тебе я вот с чем пришел-то. Тут меня в правление, то есть в ревком вызывали. Просили с казаками поговорить, чтобы к Степану Решетникову не подавались, и чтобы здесь ему в помощь восстание не учинили. Как ты насчет этого, Никанорыч? – Тихон Никитич испытывающе смотрел на хозяина, не притрагиваясь к поставленному перед ним угощению, лишь слегка пригубив рюмку с настойкой.

Фрол нервно потирал большие жилистые руки, и строил непонятные гримасы, что свидетельствовало о сильном внутреннем волнении.

– Я что, Никитич… я ж не знаю. Я то что, мое дело стариковское, я то сам никуда не собираюсь… Ты вона лучше об том с моим Тимохой потолкуй, – как-то нервно и неуверенно отвечал Фрол.

– Погоди Никонорыч, ты не крути. Сам-то ты как думаешь, доброе это дело сейчас большенарымцев и Степана поддержать, или нет? Я тебе прямо скажу, я так же думаю, как и всегда думал, худой мир лучше любой ссоры. Я против восстания.

– Да, я тоже. Но как это молодым-то в башки втюхать. Оне вона уже забыли, как красные их от Урала до Оби гоняли. Чуток отъелись тут, на бабах отлежались, и кровь у их сызнова заиграла. А по мне, хватит, и так уж двух сынов, да вона зятя и жениха дочериного война эта проклятая позабирала, боюсь и последнего сына, последних зятьев… Не знаю как тогда и жить-то… Ты извиняй Никитич, я все про своих. Твои-то как, есть какие весточки от них? – хозяин спохватился и сделал вежливый «реверанс», спросил о детях бывшего атамана.

– Поля с Иваном в Китай пошли с Анненковым, ну ты это наверное и сам знаешь, Осипов Никишка вон с ними на границе прощался. А от Володи никаких вестей, ни писем, ничего. Но слышал, вроде кадетский корпус успели из Омска эвакуировать, может и он с ним. Мая Домна уже вся извелась, не знаем, что и думать, – Тихон Никитич тряхнул сильно поседевшей буквально за последние полгода головой, словно отгоняя тревожные мысли о детях, и возвращаясь к насущным делам, приведшим его в этот дом. – Ну что ж, говоришь, с сыном твоим потолковать? Можно. Зови своего Тимоху.

Фрол Никанорыч опять-таки скривил лицо, сморщив его так, что сразу стал походить не на пятидесятипятилетнего, а на семидесятилетнего… и пошел звать сына Тимофея, рослого с некрасивым изрытой оспой лицом казака тридцати шести лет…

– У вас дело до меня, Тихон Никитич? – вежливо осведомился Тимофей.

– Дело Тимоша, дело. Садись. Вот тут мы с отцом твоим покумекали и решили, что зря некоторые наши казаки хотят против красных бузу учинить. А ты как думаешь?

Тимофей сел, и упершись взглядом себе под ноги, молчал.

– Ты ведь успел немало послужить и знаешь, что бывает, когда город или ту же станицу на приступ берут. Так ведь?… Так вот, – продолжал Тихон Никитич, – вы думаете, раз Степан Решетников александровцев, малокрасноярцевда, черемшанце, вороньевцев собрал и вместе этого «горного орла» с его сбродом кончили, так они и всю остальную Красную Армию так же легко сковырнут? Так только неуки молодые могут рассуждать, но ты-то две войны прошел и знаешь, что такое настоящая Красная Армия и какова ее сила. С ней ни Колчак, ни Анненков не смогли справиться, а тут… Да первая же регулярная часть, только сюда придет с пулеметами, и от Степана с его берданочным войском клочья полетят, даже если вы придете ему на помощь. Ну перебьете вы эти два взвода, что у нас в крепости хоронятся, ревкомовцев наших постреляете… А потом-то что? Потом нашу станицу на приступ возьмут, и знаешь, чем это кончится?.. По глазам вижу, что знаешь, будут грабить, жечь, баб сильничать. Сколько в округе такого случалось. На Бийской линии, вон говорят, ни одной станицы, ни одного поселка не осталось не разгромленного. А нашу станицу эта напасть пока что миновала, и я не хочу чтобы сейчас, когда вроде уж и война-то кончилась, у нас тут тоже все это случилось… А ваш дом он заметный, хозяйство, вон, справное, есть чего взять, – Тихон Никитич кивнул на тускло блестевший сусальным золотом киот, на окованные железом сундуки вдоль стен, то ли приданное невесток принесенное в дом, то ли дочери приготовленное на отдачу, а может и всех вместе. – А то, что так будет, если случится у нас восстание, я не сомневаюсь…

– И я тоже так мыслю, – встрял Фрол Никанорович, до того переминавшийся в дверях. Я уж и сам Тимошку-то отговаривал. Вон у нас детишек шестеро и баб в дому пять штук, как же я тут с ими один, ежели что… а ежели и из дома погонют, куды тогда? – зачастил вдруг слезливым голосом глава большой семьи, словно призывая бывшего атамана помочь удержать от необдуманного поступка последнего оставшегося в живых сына.

– Ну, что ты молчишь, как воды в рот набрал? – настойчиво требовал ответа Тихон Никитич.

– Я и сам не хочу… но что я один-то могу, там уже казаки думают как всю комъячейку кончать, да крепость на приступ брать и со Степаном соединяться, – наконец угрюмо подал голос Тимофей.

– А вот в этом ты мне и помоги… Да не надо мне выдавать, кто всем этим верховодит сейчас, я и так догадываюсь, с этими верховодами наверняка сгорите. Просто пойдем, Тимоша, со мной по дворам походим, да вот также поговорим. Тебе ж с твоими полчанами однопризывниками или с кем на фронтах воевал легче, чем мне договориться будет, ну а я стариков как положено настрапалю. Ведь гиблое дело затевается, и сами пропадете и на семьи свои пагубу наведете…

Тихон Никитич с Тимофеем Забродиным весь оставшийся день, вечер и даже начало ночи ходили по дворам…

11

17 июля, через день после разгрома сводного отряда Тимофеева, из Усть-Каменогорска вверх по Иртышу вышел пароход с громким именем «Роза Люксембург», на борту которого находилось две роты красноармейцев с винтовками и пулеметами под командой уездного военкома Федорова. 18 июля этот отряд высадился в «Гусиной пристани» и повел наступление на поселок Вороний. Степан понимал, что несмотря на примерно равное число бойцов у него на этот раз мало шансов выиграть встречный бой. Теперь ему противостояли не мобилизованные коммунисты и бывшие партизаны, и командовал ими не бывший «горный орел» Тимофеев. Федоров, всего лишь двадцати пяти лет от роду, являлся кадровым командиром РККА, с боями прошедший от Волги до Оби в частях армии Тухачевского. И большинство его бойцов были не наспех мобилизованные новобранцы, а закаленные в горниле гражданской войны солдаты. Они имели на вооружении трехлинейки, шесть пулеметов и в достатке патронов. У Степана только александровцы из отряда погибшего Злобина имели трехлинейки, остальные, в основном, вооружились берданками, а некоторые и вообще одними пиками да шашками. Правда, имелось два «Максима», но патронов к ним не более чем на полчаса интенсивного боя. И вновь необходим был неожиданный маневр, позволявший нивелировать подавляющее превосходство противника в огневой мощи. Потому, наиболее хорошо вооруженной частью отряда, Степан решил держать фронт перед Вороньим, а другую послал в обход, но не в тыл наступавшим, как в первый раз, потому что с таким противником этот довольно примитивный план не сработал бы никак… Он отправил их горами, чтобы дойти до берега Бухтармы, перейти ее вброд и выйти к Усть-Бухтарме со стороны дороги на Зыряновск. Потом отряд должен был ворваться в станицу, перебить небольшой красный гарнизон, соединиться с местными восставшими усть-бухтарминцами и уже вместе с ними идти на Гусиную пристань. Этот маневр в случае успеха гарантировал полное окружение отряда Федорова.