Панджшер навсегда (сборник) - Юрий Мещеряков

– Равня-а-а-йсь! – протяжно крикнул начальник штаба. – Смирна-а!

Смотр начался. Командир полка заложил руки за спину, покачался с пятки на носок, собираясь с духом.

– Товарищи солдаты и сержанты, прапорщики и офицеры! Мы советские люди. Мы здесь, на афганской земле, призваны выполнять интернациональный долг. Подставить плечо братскому народу. А вместо этого… – Он поднял подбородок, задержал дыхание. – Вместо этого в зоне нашей ответственности, в Панджшерском ущелье, мы творим беззаконие! Гибнут ни в чем не повинные мирные люди, афганцы, крестьяне, их жены и дети. Что мы творим?! Я вас спрашиваю!

Сквозь затянувшуюся паузу, сквозь неожиданно яркую тишину пробился неумолкающий рокот Панджшера.

– С кем воюете? С мирным населением воюете? – В какой-то момент Мордасов непроизвольно отделил себя от полка и не заметил этого.

Это заметил Ремизов, он видел мирных афганцев в Баграме, в Карабаг-Карезе, здесь, в Рухе, в ущелье, но ни он сам, ни его рота с ними не воевала, поэтому он не понимал, к кому обращался командир полка и что он имел в виду. Конечно, старший лейтенант помнил бывшего солдата Кныша, но тот был исключением, и за все, что натворил, он ответит лично, обязательно ответит. Ремизов в этом не сомневался.

– Я наведу здесь порядок. И в полку, и в этом чертовом ущелье. Я вас предупреждаю, вы мне ответите за все нарушения воинской дисциплины, я покажу вам кузькину мать.

Смотр прошел безболезненно. Обмундирование после сидения на Мишинксанге успели заменить, автоматы почистили сразу по прибытии, а недовольными и уставшими от службы командир полка и его управленцы сегодня не интересовались, хотя строевой устав это предусматривает. Но главное, что не прозвучало ни одного выстрела.

Минометный обстрел начался позже, часа в три дня. Короткий свист, резкий хлопок. Ремизов ничего не понял, когда такая мина воткнулась в землю в кустарнике в двадцати метрах от него. Присев у стены полкового магазина, осмотревшись и убедившись, что это место не годится для укрытия, бросился искать ближайшую траншею или перекрытую щель. Он бы побежал к Малике – ее дувал и крепкие стены санчасти здесь рядом, но там теперь много солдат пришло на перевязку. Так и есть, он их увидел между деревьев, вот они соскочили с лавочки, укрылись в стенах санчасти. А-а, это все чеченцы, вот его бойцы – Коцуев, Хатуев, Кадыров, Бекаев, вот и из пятой роты знакомые лица. Вот Абдуллаев, ему скоро домой, на гражданку, он рассказывает очередную историю, и всем от его рассказа смешно. Малика им больше, чем сестра, чем мать, она – старейшина их небольшого клана, их землячества. Снова короткий свист, резкий хлопок. Ремизов вжался в землю в неглубоком, осыпавшемся окопе. Приподнял голову – мина разорвалась на площадке перед санчастью. Испуганные лица чеченцев издалека казались бледными, никто не смеялся, и все сосредоточенно смотрели в одну сторону, выглядывая из-за укрытий. Ремизов повернул голову – Малика, эта отважная крепкая женщина, подставив маленькое плечо, надрываясь, волокла к санчасти бесчувственное тело раненого солдата. Вот она остановилась отдышаться, подняла глаза и увидела своих земляков.

– Вы что здесь собрались? Вы что в стадо сбились, как трусливые бараны? Женщина надрывается, а они смотрят! Мужчины теперь ни на что не способны, да? Они умеют только прятаться и бояться, да? Вы род чеченский позорите!

Малика перешла на чеченский язык, отрывистые гортанные слова и резкая жестикуляция свободной рукой яростно умножали чувство ее справедливого гнева и не требовали пояснений. В эти мгновения, освещенная и обожествленная солнцем, на фоне которого вырисовывался ее женский абрис, она выглядела настоящей фурией. И была она безудержно прекрасна. Сердце ротного кольнуло, женщина, созданная для любви, здесь, на войне, занимала чужое место. Красный от стыда Коцуев поспешил ей на помощь, вот он подставил плечо под другое плечо раненого, легко понес его к дверям санчасти, все остальные, беспрекословно повинуясь ее воле, не проронив ни слова, быстро разошлись по своим подразделениям. В полку в разных местах взорвалось еще несколько мин, но это для них уже не имело значения, страх позора оказался больше, чем риск попасть под осколки. Вряд ли когда-либо кто-то из них получит большее оскорбление, чем они уже получили в эти минуты от женщины.

К сентябрю второй батальон сменил свое расположение, уездная афганская власть выделила для этого большой участок земли к западу от Рухи, и теперь роты и взводы батальона располагались в больших двухэтажных домах с внутренними дворами. Поспособствовал этому и новый комбат-проныра, странным образом у него с командиром полка сложились ровные отношения. Только успели отпраздновать новоселье, поступило ожидаемое и все же еще более радостное известие: батальон с первого сентября заступает на боевое дежурство на посты охранения вокруг Рухи. Пятая рота занимает посты по левому берегу Панджшера с самым высоким, в три тысячи пятьсот метров, а шестой роте достались посты пониже, из которых самый высокий – всего-то две тысячи девятьсот. Оснащенные стереотрубами и минометами, посты выполняли больше функции разведки, чем охранные. Ни с одного из постов шестой роты полк не просматривался, что делало их полностью самостоятельными, автономными с главной задачей наблюдать за местностью на подступах к полку.

Ремизову как командиру роты определили в командование сторожевой пост № 24, самый большой по протяженности, по вооружению, по количеству личного состава. Поскольку на посту располагались два миномета и два расчета минометчиков, ему на усиление назначили командира минометного взвода Кондрашова, тоже недавно получившего звание старлея.

– Ну, вдвоем не прокиснем. – Кондрашов обрадовался. – После этих рейдов я чему угодно рад, лишь бы остановиться и больше не лезть вверх, ну хотя бы месяц.

– Я думаю, мы здесь на полгода.

– Пойдем, осмотримся. Какие у нас тут владения.

Проводив долгим взглядом колонну солдат первого батальона, которых они сменили на посту и чьи спины с вещмешками и оружием еще мелькали далеко внизу на тропе, Ремизов удовлетворенно огляделся.

– Ты представляешь, миллионы людей проживут свои жизни, так и не увидев настоящих гор. – Он глубоко вздохнул, наслаждаясь безмерными просторами горного океана. – Нам с тобой повезло, мы теперь каждый день пейзажами любоваться будем. Как же здесь красиво… Дух захватывает.

– Рем, ты уже полтора года на эту красоту смотришь, и что, только заметил?

– Когда километрами смотришь под ноги, какие могут быть впечатления.

– Ну теперь-то можно и оглядеться. – Кондрашов покрутил головой. – Горный пейзаж технологичен. Смотри, крутые склоны с пятнами зеленой травы, осыпи желто-оранжевой глины, черные скальные уступы дают нам хороший обзор местности и ориентиры.

– Да, ты прав, горное изящество обеспечивает нам безопасность.

– И мины. Они так аккуратно, я бы сказал, эстетично, зелеными рядами растут из-под земли, почти как грибы. Это же элемент орнамента.

– Да, точно, мины. Собирай всех людей к нашему блиндажу. Надо проинструктировать насчет минного поля. Будем осваивать новый быт.

– Пост, подъем! Тревога! – Командир роты замер с секундомером.

Секундомер не потребовался. Кое-как продирая глаза, зевая, солдаты сползали с нар, искали и не находили ботинки. Оспанов даже осмелился посмотреть на часы.

– Нападение на пост! На позиции бегом марш! Быстро!

В подкрепление слов ротный вскочил на нары и руками, ногами начал сбрасывать сонных бойцов с теплых матрацев. В блиндаже минометчиков то же самое проделывал Кондрашов. Шла плановая боевая подготовка, отрабатывалась заурядная тема: нападение на пост. Пост пришлось поднимать еще дважды, пока весь личный состав не уложился в установленный Ремизовым норматив.

– А теперь слушай меня.

Ночь. Звезды. Полумесяц луны над бесконечным хребтом. При их таинственном мутном свете личный состав, давно проснувшийся, плотной массой в две шеренги стоял в широком окопе и внимал извечной мудрости отца-командира.

– Наша первая и главная задача – вернуться домой целыми и невредимыми. Кто не согласен, шаг вперед. Ну? – чтобы видеть глаза солдат, Ремизов низко наклонял лицо к их лицам, всматривался в них демоническим взглядом. Никто не шелохнулся. – Поразительное единодушие. Так какого черта мы так сладко спим?! Оборзели совсем! Кто пахать будет, защищая свою жизнь и жизнь товарища? Я один? Меня убьют – что вы делать будете? «Духам» сдаваться, чтоб они ваши уши на сувениры отрезали? Слушай меня! Меня не убьют, можете не дрейфить, это я так, пошутил. А вот теперь серьезно. Учебная тревога будет каждую ночь в разное время, пока не научитесь выполнять норматив. Пока я вам мозги на место не вправлю. Когда научитесь – тоже будут тревоги, но реже, для поддержания боеготовности. В трусах, в чем мать родила, в тапочках, в сапогах, мне все равно, по тревоге каждый бежит на свою огневую позицию. Ясно? Это первое. Второе. Если ты спросонья ничего не видишь, не помнишь, не знаешь – расстреливаешь магазин в своем секторе. Пулеметчик – три длинные очереди. Зенитная установка – одна очередь в том направлении, куда смотрят стволы. А стволы еще с вечера смотрят в самом опасном направлении. Оспанов, ясно? Третье. После этого все стволы молчат. Слушаем тишину. Шум камней, стук шагов, крик раненого. Дальше будет либо красная ракета, либо очередь трассеров в сторону цели. Целеуказание дает офицер или сержант. Это и есть команда на открытие огня – залпом бьем в сторону цели. Имеет право самостоятельно открыть огонь любой, кто увидит или услышит «духа». Инструктаж закончен. Все вопросы утром. А теперь спать.