Дом у кладбища - Джозеф Шеридан Ле Фаню

проклят… то такая лжедружба мне не нужна и на их холодную неприязнь я с легким сердцем отвечу поклоном и улыбкой. Одну грязную выдумку я опровергну… да… и на том завершу этот пустой эпизод своей окаянной эпопеи и никогда, никогда больше о нем не вспомню».

Однако воображение неподвластно воле, пусть даже она разумна и сильна; капитан произносил «никогда», и в тот же миг его мысль грустным сумасбродным эльфом скользнула через залитую лунным светом реку, меж старых черных вязов и явилась к Лилиас как незваный гость. Малышка Лили (так ее называли пять лет назад) и Деврё, который не сводил, казалось, пристального взгляда со стремительной бальной кутерьмы, видели оба одно и то же: старомодную гостиную с розовыми кустами за окном; там слышались звуки нежного глубокого голоса (музыкой Ариэля назвал бы эти звуки Деврё) – отдаленная песня, похожая на погребальную; в ней чудились слова прощания, а иногда – прощения, а временами обрывки прежних приятных бесед и веселого смеха – и все это были картины прошлого, ставшие ныне пустыми мечтами.

Однако Деврё ожидало этой ночью еще одно дело, и около одиннадцати он исчез. В такой густой толпе ничего не стоило войти или удалиться незамеченным.

А у Паддока кружилась голова от счастья. Мервин, которого он когда-то опасался, был тут же, но ему досталась лишь роль свидетеля триумфа Паддока. Никогда до этого лейтенанту не доводилось танцевать с мисс Гертрудой так часто – я говорю о больших балах, где не было недостатка в щеголях с аристократической кровью и туго набитыми кошельками. Приветствуя его, тетя Ребекка ограничилась безмолвным, далеким от любезности поклоном – Паддок счел это подтверждением своего успеха.

Тетя Ребекка беседовала с Тулом о Лилиас, которая, по ее мнению, выглядела сегодня много лучше.

– Ей не лучше, мэм; мне не нравится тот яркий цвет лица, о котором вы говорите; с левым легким, знаете ли, не все в порядке, так что это чахоточный румянец; ей не лучше, мадам; это не значит, что мы не надеемся на улучшение, боже упаси, но случай тревожный. – И Тул мрачно покачал головой.

Когда тетя Бекки надевала капюшон и накидку, поблизости обыкновенно оказывался кто-нибудь из ее друзей, желающий что-то рассказать или же обсудить. Вот и в этот раз она стояла и прислушивалась к резкому, неблагозвучному бормотанию старого полковника Блая и время от времени вставляла свое решающее слово, а Гертруда, которая успела уже обезопасить себя от ночной прохлады, в сопровождении коротышки Паддока выскользнула наружу и забралась в большую парадную карету Чэттесуортов; дверца за ней закрылась, она одарила своего верного рыцаря слабым кивком и такой же улыбкой, едва заметно передернула плечами и произнесла:

– Как нынче похолодало. Тетя, думаю, будет благодарна вам за помощь, а мне придется закрыть окошко и пожелать вам доброй ночи.

Она снова улыбнулась и закрыла окно, а когда Паддок отвесил нижайший из своих поклонов, откинулась назад; бледное лицо ее помертвело, а глубокий вздох походил на тот, о котором в давние времена врач леди Макбет шепотом отозвался так: «Какой вздох! У нее на сердце великая тяжесть»[47]. Слуги стояли у открытой двери, ожидая выхода тети Бекки; бок о бок теснилось с полдюжины экипажей, а лакеи с пылающими факелами также собрались у дверей; и вот в дальнем окошке кареты раздался негромкий, но отчетливый стук. Гертруда вздрогнула и, обернувшись, узнала те же накидку и треуголку с особым образом загнутыми углами, которые как-то ночью задали загадку не одному наблюдателю; Гертруда подвинулась вплотную к окошку, где показалось видение, и опустила раму.

– Я знаю, что ты скажешь, Гертруда, любимая, – нежно произнес незнакомец, – это безумие, но я не могу удержаться. Мои чувства не изменились; надеюсь, твои тоже?

Белая стройная рука скользнула внутрь кареты и обхватила кисть Гертруды; та не противилась.

– О да, Мордонт, но как же я несчастна! – отозвалась Гертруда; ее маленькая ручка едва-едва дрогнула, но сколько ласки было в этом пожатии!

– Я похож на человека, который заблудился в катакомбах, среди мертвецов, – шептал закутанный в плащ незнакомец, приникнув к окну и по-прежнему пламенно сжимая руку девушки, – но заметил наконец вдали огонек и знает, что вышел на верную дорогу. Да, Гертруда, любовь моя, да, Гертруда, мой кумир, на которого я молюсь в уединении, тайна будет раскрыта… я раскрою ее. Но как бы ни обернулись мои дела, ты, зная худшее, уже обещала мне любить и хранить верность, и ты моя нареченная невеста; я готов скорее умереть, чем потерять тебя; мне представляется – если только я не брежу, – что достаточно указать пальцем на двоих человек, и мир и свет – свет и мир – снизойдут на меня, давнего изгоя!

В это мгновение в дверях послышался голос тети Бекки, а в окне вспыхнул отсвет факела. Незнакомец торопливо коснулся губами руки своей бледной собеседницы, и французская треуголка с накидкой скрылись из виду.

Тетя Ребекка торопливо села в экипаж – надобно сказать, настроена она была не на любезную беседу, а скорее на молчание или сарказм, – и карета с грохотом покатила через старый мост к Белмонту.

Глава LXI

Духи былого греха являются на свидание

Закутавшись в плащ, Деврё устремился в парк; он вошел через Пасторские ворота, взобрался по крутому склону и повернул к Каслноку, в заросли дрока и боярышника. Перед ним простиралась обширная одинокая равнина, залитая лунным светом; тонкий ночной туман укутывал ее как пеленой.

Два или три колючих деревца стояли немного поодаль от остальных; блеклые и одинокие, они за сто с лишним лет под действием преобладающих ветров изогнулись к востоку. Туда, по-военному прямо, Цыган Деврё и направил свой путь, вглядываясь в даль; чуть позже от опушки леса отделилась женская фигура в тонком, развевающемся на ветру платье и двинулась