Дом у кладбища - Джозеф Шеридан Ле Фаню

будет ей верен. И этой безумнейшей из безумных надеждой, непонятной для нее самой, жила ее любовь – ожиданием, что повеса вернется на стезю добродетели.

– Но, дорогая мисс Лили, вы ведь знаете, у бедного хозяина разорвется сердце, когда он услышит, что вы такое учудили: выйти из дому без позволения доктора, поздно вечером, чтобы после жаркой комнаты вас на обратном пути просквозило на холоде.

Маленькая Лили остановилась:

– Всего один шажок, Салли. По-твоему, отец в самом деле рассердится?

– Рассердится, дорогая? Нет, но у него разорвется сердце. Как же, ему никогда не приходилось беспокоиться, где вы и что вы, а тут… О! Да вы просто шутите, мисс Лилиас, не иначе.

– Нет, Салли, голубушка, я не шутила, – грустно ответила Лили, – но, наверное, то, что я задумала, – глупость, и лучше мне остаться дома.

Она заиграла марш и под его трогательно-мечтательные звуки спросила:

– Узнаешь, Салли?

На добродушном лице Салли отразилось раздумье, и она сказала:

– Еще бы, мисс Лили; эту самую музыку – так ведь? – играет артиллерия, когда марширует в поле?

Лили с улыбкой кивнула; мелодия лилась, вызывая к жизни живописные видения. Когда маленькая Лили была ребенком, смотры войск становились большим событием; в эти дни не жалели ни волос, ни пороха. Позади орудий, которые стремительно и безостановочно палили, виден был генерал Чэттесуорт; на нем была парадная униформа, включавшая в себя помимо кружевного галстука, кружевных манжет и прочего еще и такую обязательную в дни смотра деталь туалета, как величавое, суровое выражение лица; с плюмажем, в пудреных ails de pigeon[46], генерал красовался на своем буланом Бомбардире, почти скрытый из виду клубами дыма, и походил на окруженного облаком полубога с аллегорической картины.

Не увиденное старой подслеповатой Салли, это пышное зрелище проплывало, вслед за звучанием аккордов, перед печальным взором маленькой Лили, чья жизнь все больше сводилась к воспоминаниям. Лили снова сделалась ребенком, был ласковый летний день, и она стояла на залитой солнцем улице, держа за руку старую Салли. Часовые взяли на караул, и корпус двинулся из ворот блистательным маршем. Старый генерал Чэттесуорт, гордый как Люцифер, ехал верхом на Бомбардире, а тот, к восторгу дам, кивал и грыз удила, гарцевал и выделывал курбеты – Бомбардир был добрейшим из четвероногих, но любил, лукавец, строить из себя настоящего дьявола во плоти; оркестр наигрывал тот самый – одновременно и лихой, и жалобный – марш, и под этот мелодичный грохот сердца всего Чейплизода веселились и зажигались огнем. Вдоль всей улицы поднимались оконные рамы; сбежавшиеся толпой мальчишки вопили и как сумасшедшие выкрикивали «ура!». Из чердачных окошек торчали чепцы – это служанки, хихикая, высовывались наружу с риском сломать себе шею. На крылечки выбегали слуги. Деревенские забулдыги спешили из пивных. Повсюду, направо и налево, сплошные улыбки и разинутые рты. И природа при виде их явно стремилась показаться во всем блеске, а солнце сияло изо всех сил, лучезарное как никогда.

Да, город гордился своим артиллерийским корпусом, и по праву. На широкую улицу выкатывалось из ворот орудие за орудием, рядом шагал правое плечо вперед личный состав и лейтенант-фейерверкер. Размеренно колеблясь, тянулась сине-алая шеренга, мундиры пересекали белоснежные диагонали портупей, болтались белые патронные сумки, мелькали отделанные кружевом треуголки, гамаши, белели нарядные короткие панталоны, камзолы, плиссированные кружевные манжеты, сверкали на солнце пуговицы и медные инструменты. И каждый наблюдатель признавал, что это прекрасное, бодрящее дух зрелище.

И Лили, с печалью наблюдая шествие этого призрачного полка, сопровождала его горделивой, щемящей душу мелодией марша.

В них было столько дерзости и внушительности; ростом и сложением с этими парнями никто не мог равняться. Поверьте мне, тащить четырех-, шестифунтовые пушки – не пустяк, тут нужны крепкие ребята; офицеры же, все без исключения, были прекрасно воспитанные джентльмены, с аристократическими манерами, а некоторые из них, безусловно, чертовски красивы.

И в рядах этой веселой процессии умственному взору Лили неизменно представлялась одна и та же легкая высокая фигура, смуглое лицо, с глазами темными и загадочными, невыразимо привлекательное и волнующее; Лили все глубже погружалась в фантазии, а гармоничная мелодия звучала все медленней и тоскливей, пока голос старой Салли не пробудил мечтательницу. Аккорды смолкли, видение растаяло, бедная маленькая Лили улыбнулась старушке Салли с ласковой печалью, взяла свечу и пошла, сопровождаемая служанкой, наверх, почивать.

Глава LX

Фижмы, перья и бриллианты, а также щеголи и скрипачи

Бал, устроенный Королевской ирландской артиллерией, был большим праздником. Генерал Чэттесуорт приехал тем же утром и успел выступить в роли хозяина – танцевать ему, правда, было трудно, и походка генерала после малюсенького приступа подагры в Бакстоне оставалась немного деревянной, зато выглядеть он стал на десять лет моложе, уверяли друзья. С его приездом бразды правления снова попали в руки тети Бекки – к тайному разочарованию мадам Страффорд; та настроилась принимать гостей и не одну неделю – и за туалетом, и даже в постели – репетировала короткие приветствия и любезные жесты.

Присутствовал, разумеется, лорд Каслмэллард, а также веселая и блестящая леди Мойра. Я упоминаю ее светлость потому, что генерал Чэттесуорт при открытии бала прошелся с ней в менуэте; благородный мученик прихрамывал с удивительной грацией и сиял широкой церемонной улыбкой. Помимо названных, явилось более дюжины лордов с супругами, последние – в бриллиантах, чудовищных размеров фижмах, с высокими султанами из перьев. Чуть было не прибыл сам вице-король Ирландии, а в те дни, накануне открытия парламента, со всеми своими должностными регалиями, вице-король представлял собой куда более важную фигуру, чем ныне сам монарх.

Капитан Клафф отправился в портшезе на квартиру к Паддоку, чтобы одолжить пару нарядных подколенных пряжек. У Паддока имелась запасная пара; а пряжки Клаффа, как он полагал, потеряли вид после проклятого купания в ночь серенады. Храбрый