Воспоминания - Альфред Тирпиц

Читатель поймет, что после всего происшедшего я был положительно ошеломлен, когда всего лишь через несколько дней после этого разговора, а именно 4 февраля 1915 года, адмирал фон Поль с согласия рейхсканцлера представил кайзеру в Вильгельмсгафене проект провозглашения военной зоны и подводной войны. В этой декларации окружающие Великобританию и Ирландию воды, включая Ламанш, объявлялись военной зоной и указывалось, что всякое торговое судно противника, встреченное в этой зоне, будет уничтожено, причем не во всех случаях представится возможным спасти от угрожающей им опасности команды и пассажиров этих судов. Нейтральные суда, заходящие в эту зону, также подвергают себя риску, ибо вследствие предписанного британским правительством злоупотребления нейтральными флагами торпеды, предназначенные вражеским судам, могут поразить нейтральные. Для этих последних был оставлен свободный путь к северу от Шетландских островов и полоса у голландского побережья.

Разницу между этой декларацией и моим собственным предложением заметить легко. Я желал установить на первых порах подводную блокаду одного только устья Темзы. Блокада является действительной, когда каждое судно, проходящее через соответствующую зону, подвергается значительному риску захвата или потопления. Если бы мы сосредоточили все силы у устья Темзы, преградив доступ в него и нейтральным судам, то это не затронуло бы остальную часть побережья, а в таком случае невозможно было ожидать немедленных решительных протестов со стороны нейтральных держав. Генмор уже занялся разработкой моей идеи блокады Темзы, но 31 января Поль вдруг дал этому делу иной оборот, сославшись на рейхсканцлера. Распространение блокады на все побережье сделало эту идею менее действенной, неясной в правовом отношении и более вызывающей. Подобной декларации не хватало эффективности и конкретности, а потому она вызывала возражения. Она уменьшила доверие к нашим прежним заявлениям, а в связи с этим пострадал в известной мере и престиж германского флота. Она несколько походила на блеф и вследствие этой неясности (совмещение явного стремления щадить нейтралов с угрозами не делать этого) возбуждала сомнение в нашем праве на такой способ ведения войны. Во всяком случае, не говоря уже о юридической стороне вопроса, в политическом и военном отношении это провозглашение военной зоны было нецелесообразным. Мне так и осталось неизвестным, исходя из каких соображений правительство выпустило на арену событий подводную войну вопреки моему мнению. Как бы то ни было, со мной снова не посчитались – на этот раз при решении одного из важнейших вопросов, входивших в мою компетенцию, и через мою голову и против моей воли начали подводную войну в такой форме, которая не обещала успеха{218}.

Кайзер дал свое согласие. Случайно я присутствовал при этом, но все, чего мне удалось добиться, это указания на злоупотребление нейтральными флагами со стороны англичан.

Как я узнал позднее, это всемирно-историческое решение было принято 2 февраля на заседании у рейхсканцлера в присутствии министра внутренних дел и, видимо, не вызвало возражений со стороны Большого генерального штаба. Поздно вечером того же дня, когда заседание уже окончилось и Поль собирался уехать в Вильгельмсгафен, юридический авторитет министерства иностранных дел – директор департамента Криге – по поручению рейхсканцлера уговорил его согласиться на внесение еще одной поправки в текст декларации о военной зоне. Я упоминаю об этом только для того, чтобы продемонстрировать тесную связь между заинтересованными ведомствами и полное согласие рейхсканцлера с действиями Генмора. 8 марта 1915 года адмирал фон Мюллер писал по этому поводу следующее: Так же как и статс-секретарь, я не одобрил подводной войны. Время для этого было выбрано неудачно, средства недостаточны, редакция текста декларации чрезвычайно небрежна. Поль получил согласие плохо разбиравшегося в этом вопросе рейхсканцлера, а 4 февраля, во время поездки на «Зейдлиц» через вильгельмсгафенскую гавань, уговорил кайзера одобрить установленный текст декларации. Поль действовал нелойяльно по отношению к статс-секретарю, не обсудив с ним предварительно этот текст. Впрочем, он поступил столь же нелойяльно и по отношению ко мне, хотя неизменно советовался со мною по всем важным вопросам. Он хотел во что бы то ни стало выпустить декларацию за своей подписью, а 4 февраля являлось для этого последним сроком, ибо в этот день он уже принял командование флотом Открытого моря и, строго говоря, не являлся более начальником Генмора.

Камень был сдвинут с места и покатился. 18 февраля 1915 года должна была начаться подводная война, которая согласно принятому вопреки моему совету решению Бетмана угрожала гибелью каждому судну, шедшему в Англию или Ирландию.

2

После того как перед лицом всего мира и не без помпы была обнародована преждевременная и неудачная, на мой взгляд, декларация, нам было необходимо удержаться на этой позиции, чтобы предохранить достоинство, а следовательно, и мощь нашей Империи от тяжелого удара, и не дать самоуверенности врагов возрасти в роковых для нас размерах.

12 февраля была отправлена первая американская нота, которая едва ли явилась неожиданностью для ответственных лиц. Тем не менее с этого дня настроение министерства иностранных дел в вопросе о подводной войне, к удивлению Поля, переменилось. Представитель его в главной квартире – Трейтлер впоследствии утверждал, что Поль не понял канцлера, между тем как Поль самым категорическим образом оспаривал возможность недоразумения, так как он точно объяснил канцлеру значение этого мероприятия. Итак, не успела еще появившаяся на свет 4 февраля подводная война проявить признаки жизни, как перепуганные родители поспешили задушить ее.

Я считал, что мы можем рассматривать вопрос об отказе от подводной войны только в том случае, если бы Англия пошла на соответствующие уступки в области морского права. По мнению гражданских ведомств, для этого было достаточно, чтобы она стала на почву Лондонской декларации. Я полагал такой шаг со стороны Англии возможным в том случае, если бы она поставила устранение опасности подводной войны выше выгод, которые она извлекала из нарушения Лондонской декларации. Мы могли бы удовольствоваться таким результатом, ибо хотя соблюдение Лондонской декларации не обещало значительного ослабления морской блокады Германии, признание ее Англией нанесло бы значительный ущерб ее престижу; таким образом, если бы нам даже пришлось временно отказаться от неограниченной морской войны, мы все же достигли бы известного успеха.