Империя. Роман об имперском Риме - Стивен Сейлор

Отец преподал Марку принципы Аполлония Тианского; идеи человека, который щадил даже животных, плохо совмещались с кошмарами войны и их прославлением по всему миру. Рабство Марк познал на себе; молодому скульптору было нелегко гордиться порабощением свободных людей, пусть даже оно означало обогащение Римского государства и таких же, как он, римских граждан.

Война с Дакией неизбежна для защиты имперских границ, санкционирована богами, благосклонность которых подтверждалась авгурскими ауспициями и другими знамениями. В угоду Юпитеру римляне осквернили все храмы бога Залмоксиса, снесли алтари, разбили изображения и уничтожили все касавшиеся его начертания. Главное святилище даков – пещеру в горе Когайонон, где обитал в земном воплощении Залмоксис, разграбили и разрушили, а вход засыпали мусором. Залмоксис, верно, оказался очень слабым богом, ибо не спас своих приверженцев. Его почитанию пришел конец, и оно сохранилось лишь в редких отдаленных уголках Дакии.

Даки были народом невежественным, нечестивым и опасным, угрозой дунайскому рубежу, а при таком богатстве – и самому Риму; так объявили легионерам, когда командиры повели их на бой. Но Марку порой казалось, что даки – гордые люди, которые отчаянно сражаются за себя, свою веру, язык и родину. Как удручали его военные зверства, так и работа над колонной, что возводилась в память о войне, время от времени порождала в нем сомнения. При всей искусности исполнения изображений не прославляют ли они грубую силу и людское страдание?

– Посмотрим ближе? – предложил Аполлодор, которого подобные мысли не тяготили.

Они поднялись на леса. Барельефы проверялись уже тысячу раз, но Марк всегда находил какую-нибудь мелочь для доработки. Самой острой проблемой на последнем этапе являлась установка миниатюрных мечей. Чтобы вложить в руки скульптурных героев металлические клинки, во многих местах просверлили дырочки. Новаторская идея принадлежала Марку; благодаря ей барельеф приобретал еще бо́льшую реалистичность, особенно на расстоянии. К несчастью, мастеровые, отвечавшие за тонкую работу по установке металлических деталей, проявили полную безалаберность и в первом заходе пропустили великое множество мест. При каждом новом осмотре Марк обнаруживал очередной забытый участок. Всего картин было сто пятьдесят пять, переходящих одна в другую, а фигур – две с половиной тысячи, и вряд ли стоило удивляться, что мастерство не всегда оставалось на высоте. Однако Аполлодор требовал совершенства, и Марк намеревался оправдать его ожидания.

Когда они взошли на леса, Марка захватила энциклопедическая история войны, запечатленная в скульптурных композициях. Траян бросил в бой тринадцать легионов – свыше ста тысяч человек, что привело не просто к победе, а к истреблению цивилизации. Дакийские крепости сровняли с землей вместе с храмами и городами. Перед лицом поражения царь Децебал предпринял последнюю отчаянную попытку спрятать богатую казну: отвел реку, погрузил сундуки с золотом и серебром в мягкий ил и вернул течение в прежнее русло. Однако шпион выдал римлянам тайну, и сокровища отыскали. Сотни тонн драгоценных металлов были захвачены, вывезены из Дакии под надежной охраной и доставлены в Рим. Ждали и прибавки, ибо нашлись дакийские копи, где рабов заставили разрабатывать новые жилы.

После разгрома войск, порабощения народа, сожжения городов и похищения сокровищ царь Децебал в конце концов покончил с собой. Его обнаружили сидящим на каменной скамье у запечатанной пещеры на горе Когайонон, одетым в царские одежды и окруженным множеством придворных – все они приняли яд. Труп Децебала раздели и обезглавили. Платье сожгли. Обнаженное безголовое тело сбросили со скалы на корм стервятникам. Голову доставили в Рим те же самые гонцы-скороходы, что сообщили об успешном завершении войны. Когда римляне стеклись на Форум праздновать победу, голову Децебала выставили на Капитолийском холме в доказательство поражения даков, а после сбросили с Гемонийской лестницы. Кто-то пинком отправил голову в толпу, где ею начали перебрасываться, как мячом, пока она не упала на мостовую. Толпа сомкнулась над нею, соперничая за право втоптать в землю последнее, что осталось от царя Децебала.

По возвращении в Рим Траян устроил в амфитеатре Флавиев и на других городских площадках беспрецедентные игры, которые длились сто двадцать три дня. Сразились десять тысяч гладиаторов. Было забито одиннадцать тысяч животных. Празднества отличались невиданным размахом – как и программа строительства, результаты которой открывались во всех направлениях при взгляде с последнего яруса окружающих колонну лесов. Аполлодор и Марк взирали сверху на величайшую базилику из когда-либо построенных, огромный зал, облицованный мрамором и залитый светом. В примыкающем внутреннем дворе, самой обширной открытой площадке в городском центре, доминантой служила огромная конная статуя Траяна. Дальше, напротив скальной стены разрытого Квиринальского холма, разрастался многоэтажный торговый пассаж. В придачу там возвели гимнастический зал для спортивных состязаний и новый банный комплекс, который превосходил даже термы Тита. Прямо под Аполлодором и Марком простерлись два крыла библиотеки Траяна. Крыло для латинской литературы почти завершили, и прихотливо украшенный читальный зал, уставленный бюстами знаменитых авторов, вскоре собирались открыть для публики; греческое крыло еще строилось. Аполлодор, главный архитектор сооружений, назвал их «плодами Дакии».

Но все эти строения, как бы ни были они грандиозны, не шли высотой в сравнение с колонной. Аполлодор и Марк шагнули с лесов на вершину монумента. Взор беспрепятственно охватывал город во всех направлениях; выше был только храм Юпитера на Капитолийском холме. Медленно повернувшись, Марк увидел отцовский дом и Дом народа на Палатине, амфитеатр Флавиев и статую Сола на дальней стороне Форума, тес нящиеся многоквартирные дома Субуры, Садовый холм и широкое Марсово поле, за которым изгибался Тибр.

Единственным рукотворным объектом, который доходил до такого уровня, был огромный подъемник, возвышающийся сразу за греческим крылом библиотеки. Аполлодор с довольным кивком указал на него:

– Вчера вечером я в последний раз проверил расчеты. Все готово. Сегодня поднимем и установим статую.

Марк глянул вниз на рабочих, суетящихся вокруг статуи Траяна, которой предстояло вознестись на колонну. Они обвязывали скульптуру обернутыми тканью цепями и веревками, тянущимися к подъемнику.

– Когда?

– Как только соберу всех рабочих. Спустимся по внутренней лестнице – посмотришь, как я даю последние указания. За мной, Пигмалион.

Давным-давно Аполлодор узнал от самого императора, что Марка некогда звали Пигмалионом. Имя напоминало Марку о годах рабства, но, когда Аполлодор впервые употребил его как ласкательное, юноша слишком робел, чтобы возразить. Аполлодор, конечно, не хотел ничего плохого и полагал прозвище комплиментом, свидетельством мастерства Марка как ваятеля.

По мере спуска Марк считал ступени, все сто восемьдесят пять. Он всегда исполнял этот ритуал. Похожие привычки соблюдали все мастеровые и рабочие: вязали нечетное количество узлов, вбивали четное количество гвоздей или вступали на леса неизменно с правой ноги.

Они дошли до подъемника и остановились перед позолоченной бронзовой статуей Траяна. Общий замысел принадлежал Аполлодору, но Марк изготовил большинство мелких элементов, включая лицо и кисти Траяна. Работа потребовала многих часов, проведенных при императоре, который выслушивал доклады и диктовал письма, а Марк, наблюдая за государем, сперва лепил наброски, а после перешел собственно к статуе. Марк живо помнил первую встречу с Траяном, которая произошла тринадцать лет назад, когда отец подал прошение о признании Марка свободнорожденным гражданином. Тогда Траян представился юноше исполином и оставался таковым в его сознании по сей день.

Куда доступнее был императорский протеже Адриан, который часто присутствовал при работе скульптора; возможно, Марк проще воспринимал его из-за меньшей разницы в возрасте. Адриан отличился в дакийских войнах, командуя Первым легионом Минервы, но в то же время живо интересовался всеми искусствами и имел собственное твердое мнение обо всем – от поэзии Пиндара («несравненно прекрасной») до Траяновой коллекции дакийских серебряных чаш («несказанно отвратительных, их надо расплавить»). Он пробовал себя даже в архитектуре, хотя ни один его причудливый чертеж не был воплощен в камне.

Адриан присоединился к ним, когда Аполлодор и Марк в последний раз проверяли, надежно ли закреплена статуя для подъема.

– Все идет по плану? – спросил императорский родич.

– Мы готовы начать в любую минуту, – ответил Аполлодор. – Ждать ли нам Цезаря?

– Он собирался прийти, но государственные дела не пускают. – Улыбнувшись, Адриан понизил голос: – Подозреваю, на самом деле ему немного не по себе. По-моему, он не в восторге от мысли увидеть себя вздернутым на сотню футов и болтающимся на цепи.