Империя. Роман об имперском Риме - Стивен Сейлор

– Привычный сон разбудил и меня, – сообщил Луций, игнорируя вопрос сына.

– Тебя снова посетил Аполлоний?

– Да.

– Он часто появляется в твоих сновидениях.

– Чаще, чем при жизни! – усмехнулся Луций. – Жаль, что он так и не вернулся в Рим: тебе бы выпала благословенная возможность с ним познакомиться.

– Я благословлен тем, что у меня есть знакомый с ним отец, – сказал Марк и слабо улыбнулся. Ужасное оцепенение, оставленное сном, постепенно рассеивалось.

– Конечно, некоторые сомневаются, что Аполлоний и правда умер – по крайней мере, в обычном смысле, – заметил Луций. – Тела-то не нашли.

– Расскажи, – попросил Марк, закрывая глаза. Он слышал эту историю много раз, но всегда с удовольствием снова внимал ей. Она поможет забыть страшный сон.

– Это произошло несколько лет назад на острове Крит, где Учитель обрел огромное количество последователей. Однажды поздно вечером он прибыл в храм минойской богини Диктинны, который стоит на скалистом мысу и выходит на море. Двери были заперты на ночь и охранялись свирепыми псами. Но при виде Учителя собаки завиляли хвостами и принялись лизать ему руки, а двери распахнулись. Когда наутро жрецы обнаружили его спящим внутри, они обвинили Учителя: он, дескать, отравил собак, а замок снял колдовством. Его заковали в цепи и посадили в железную клетку, которую подвесили над бурным морем. Но тем же вечером Учитель, уже без всяких оков, опять подошел к храму, и на сей раз его ждала там огромная толпа, предвидевшая появление Аполлония. Псы снова сделались ручными и начали к нему ластиться, а запертые двери вновь отворились. Он вошел. Двери захлопнулись за ним, и изнутри полетело женское пение. «Скорее, скорее, вверх, вверх! – пели женщины. – Улетай отсюда и вознесись на небеса!» Когда двери распахнулись, в храме не оказалось никаких певиц – как и Учителя. И впредь Аполлония не встречали на той земле. Он появляется лишь в сновидениях тех, кто его знал.

– А как ты думаешь, отец, посетит ли он когда-нибудь и меня?

– Не знаю, сын мой.

– Что он поведал тебе сегодня ночью?

– Он говорил о бессмертии души. Сказал так: «Вот доказательство из загробного мира, чего я не мог тебе предоставить, пока был жив. Я сохранился и навещаю тебя в сновидениях, а это показывает, что я существую за пределами земной жизни. Твоя душа не менее бессмертна, чем моя, но говорить о „твоей“ и „моей“ душах – ошибка, ибо душа ничья; она исходит от Божественной Сингулярности и возвращается к ней, а тело, в котором она обитает, лишь грубая материя, которая распадается и исчезает. Со смертью тела душа ликует; как быстрый скакун, освобожденный от постромок, она взлетает и смешивается с воздухом, отвращаясь от чар былого мучительного рабства».

– Записал бы ты его слова, отец.

Луций покачал головой:

– Не уверен, что следует, так как в следующий миг Учитель заявил, что все сказанное не имеет значения для живых. «Но к чему тебе подобное знание, пока ты живешь? – спросил он. – Истина скоро тебе откроется, и не понадобятся слова, чтобы ее объяснить или убедить тебя, ибо ты познаешь ее на себе. Пока ты живешь и обретаешься среди живых существ, сказанное будет тайной, подобно теням на стене, которые рождаются незримым светом».

Луций посмотрел на лежащего сына, и тот ответил доверчивым взглядом зеленых – материнских – глаз. Марк иногда все еще казался Пинарию мальчиком, хотя мир считал его мужчиной во всех отношениях.

– Идем, – позвал Луций. – Умоешься и оденешься. Илларион уже разбудил рабов с кухни, и завтрак скоро приготовят. У тебя впереди трудный день.

Позднее тем же утром Марк, вооруженный молотком и стамеской, отступил на шаг и прочел высеченную на массивном мраморном пьедестале надпись, в которую вносил последние штрихи: «Сенат и народ римский воздвигли сей монумент императору Цезарю Нерве Траяну Августу Германскому и Дакийскому, сыну Божественного Нервы, великому понтифику, в его семнадцатый год служения народным трибуном, избранному шесть раз императором и шесть раз консулом, отцу отечества».

Он отошел от огромного пьедестала еще дальше и поднял взгляд. Высоченная колонна стояла в лесах, но Марк умственным взором видел уже готовое, свободное от них сооружение. Ничего подобного раньше не возводили, и Марк чрезвычайно гордился тем, что приложил к памятнику руку.

Колонна возносилась на сотню футов – если добавить пьедестал и статую наверху, то на сто двадцать пять – и была сделана из восемнадцати гигантских мраморных блоков, поставленных один на другой. По спирали ее оплетала вереница рельефных изображений дакийских побед Траяна. Из-за барельефов и понадобились леса: сотни фигур, которые окружали блоки, еще нуждались в доработке и покраске.

Высота колонны соответствовала высоте холма, где выкопали котлован под фундамент; объем земли, изъятой человеческими руками – в основном рабов-даков, – поражал воображение. Там, где прежде отрог Квиринала перекрывал дорогу из городского центра на Марсово поле, теперь раскинулся новый форум, носящий имя Траяна, а его доминантой стала колоссальная колонна, пронзающая сейчас небо над Марком.

Кто-то тронул его за плечо. Рядом встал человек, который спроектировал не только колонну, но и весь комплекс площади. Аполлодора Дамасского прозвали вторым Витрувием, приравняв его к великому архитектору и механику Юлия Цезаря. Траян познакомился с Аполлодором во время службы в Сирии, оценил его гений и с тех пор не оставлял без заказов.

Во время дакийских кампаний Аполлодор проектировал осадные машины и другие виды оружия. Для облегчения марша войск он построил громадный арочный мост через Дунай – длиннейший из существующих. Для быстрого и безопасного шествия огромной армии через Железные ворота в придунайских теснинах он соорудил деревянное полотно, сходившее с голой скалы; легионы скользили буквально над рекой и проникали в самую глубь вражеской территории. Отвага римлян, благосклонность богов и руководящая роль императора принесли легионам победу, но именно гений Аполлодора обеспечил им молниеносное продвижение.

В начале дакийской войны Аполлодор попросил Траяна выделить ему помощника. Император вспомнил красавца-юношу, представшего перед ним некогда в Доме народа, и слова его тогдашнего хозяина: «У него немалый талант. Нет, не просто немалый – божий дар». И Марку Пинарию несказанно повезло: император призвал его на службу под началом Аполлодора Дамасского. Марк не отходил от мастера на протяжении всей войны, днем и ночью – помогал, наблюдал за его трудом, учился у него, завоевывал доверие и уважение. Теперь, вернувшись в Рим, Аполлодор продолжал работать на императора, а Марк – трудиться под водительством мастера.

Марк показал себя хорошим механиком, но дар его всегда был связан с ваятельством. Все, что представлялось ему в воображении, он мог изобразить в камне с уверенностью и легкостью, которым дивился даже Аполлодор. Если заслугой Аполлодора стали концепция и общий проект огромной колонны, то Марк изваял многие фрагменты спирального рельефа, а также монументальную композицию в основании – гору оружия, символизирующую поражение врага. Живыми картинами войны, которые Марк наблюдал воочию, спиральный барельеф рассказывал о борьбе даков, которая закончилась их избиением и порабощением римскими легионами. В череде образов снова и снова появлялась фигура императора, приносящего животных в жертву богам или участвующего в яростной схватке.

Аполлодор присоединился к Марку в созерцании колонны. Высокий, с крупными руками, мастер не просто надзирал за работами, а поддерживал себя в форме собственноручным воплощением проектов. Как многие легионеры Траяна, он носил бороду и волосы до плеч, заявляя, что у него нет времени на цирюльников. В свои зрелые годы он сохранил густую и темную шевелюру, чуть тронутую сединой на висках.

Аполлодор дружески сжал плечо Марка. Пожатие получилось до боли крепким.

– Что ты чувствуешь, глядя на это?

– Гордость, – ответил Марк.

Он не лукавил: Марк чрезвычайно гордился своим мастерством. Так оно и должно было быть: горожане при взгляде на колонну должны почувствовать гордость за римских солдат, императора, покорение другого народа. Но Марк, взирая на оплетающие колонну фигуры, испытывал не только такие чувства. Многие образы были взяты из его личных воспоминаний. Хотя он не участвовал в боях, он повидал последствия многих битв, перешагивая через трупы, отрубленные конечности, лужи крови и разбросанные внутренности. Он видел длинные караваны изможденных голых дакийских пленников: со связанными руками, в ошейниках, прикованные цепями друг к другу, они брели навстречу новой рабской жизни. Он был очевидцем того, как римские солдаты, наслаждаясь привилегиями победителей после ужасов боя и возбужденные схваткой, грабили деревни, насиловали женщин и мальчиков.