Светлые века - Йен Р. Маклауд

Это должно было случиться по меньшей мере десятью годами раньше, когда из-за неудачного эксперимента, которым руководил Харрат, погибли родители Анны. В конце концов, из-за него умерла и моя мать. Стропкок, вероятно, все узнал тем же способом, что и мы, – с помощью той штуки, кормила, – или попросту занимаясь тем, что у него получалось лучше всего, а именно совать нос в чужие дела. Так или иначе, он воспользовался этим знанием и шантажом выбил из Харрата место за тем рождественским столом для гильдейцев высокого ранга. Позже, когда Харрат умер, осведомленность должна была стать для Стропкока трамплином к куда более впечатляющему богатству и славе в Лондоне. Однако далее мои гипотезы делались туманными и зыбкими. Стропкок должен был связаться с кем-то – или чем-то – куда более могущественным, чем грандмастер Харрат, чтобы ему удался этот головокружительный трюк, превращение в грандмастера Боудли-Смарта. Наверное, его поддерживали какие-то гильдии, думал я, добравшись до террас Брикъярд-роу, где березы стонали, раскачиваясь на ветру, и все-таки этого ответа было по-прежнему недостаточно. Мне нужен был один-единственный человек – тот темный гильдиец, о котором упоминал Харрат, чье равнодушное лицо я искал на каждой фотографии, которую нашел в Брейсбридже, чье неведомое имя высматривал в бесконечных списках и который иногда дышал мне в затылок, но вместе с тем оставался дальше самой луны.

Ветер завыл громче, как будто необработанный металл скрежетал по металлу. Я резко обернулся, но за старой калиткой была лишь брейсбриджская ночь, и звучал все тот же бесконечный и бесплодный грохот. Я изо всех сил колотил во входную дверь своего старого дома, пока она не приоткрылась и не выглянул отец.

– А-а, это ты…

Бет не было дома – отправилась к своему другу-учителю, как я догадался по тому, чего отец не сказал. В душной и теплой кухне, где от ветра плясало пламя в плите, он откинулся на спинку своего кресла. Кивнул без тени удивления, когда я сказал, что завтра мы с Анной уезжаем. «Возвращаетесь в Лондон, да?» И газеты, марши… Отец раздраженно затянулся сигаретой. Несомненно, он годами развлекал приятелей в «Бактон Армс» рассказами о том, как хорошо у сына идут дела на юге и как я однажды вернусь в сиянии гильдейской славы. Я его разочаровал, и сколько бы я ни настаивал на том, что не желаю равняться на отца и не стремлюсь ему угодить, меня это задело. Я встал со своего табурета. Попросил отца передать Бет привет. Поодаль стоял фруктовый пирог, который она приготовила для меня. Я положил руку старику на плечо. Не успел он подняться из кресла и запротестовать, я поцеловал его в щетинистую щеку.

Ветер продолжал завывать, когда я вернулся в дом на Таттсбери-Райз с пирогом Бет. Судя по всему, Анна попыталась втиснуть в свой чемодан всю тяжелую и практичную одежду, которую купила или получила в подарок в Брейсбридже, чтобы забрать ее с собой в Лондон, но некоторое время назад сдалась.

– Нам тут больше нечего делать, да? – Она села на кровать рядом со своим открытым чемоданом. Я уже собирался сесть рядом с ней, как вдруг кто-то постучался. Подумав, что это Бет или, возможно, мистрис Наталл хочет пораньше забрать ключи, я распахнул входную дверь, и поначалу мне в глаза бросились лишь тьма и снег. А потом я увидел темный нескладный силуэт, и мое сердце екнуло.

– Кто там, Робби?

Позади меня Анна спустилась по лестнице с лампой в руке. Ее тускловатые отблески, беспокойные и мерцающие, продемонстрировали, кто стоял на крыльце.

– До меня дошли слухи, что вы здесь, – прохрипел он.

Мы оба в изумлении попятились.

От него воняло, как от Редхауса – в основном гнилью и лисицами, немного сажей и человеческими нечистотами, – его кожа покрылась волдырями, посерела, покраснела и кровоточила, в целом выглядела гораздо хуже, чем я запомнил по нашей последней встрече, случившейся много лет назад. Волоча ноги, он вошел в нашу заваленную бумагами гостиную и рухнул в кресло, превратившись в груду исходящих паром тряпок. Когда он размотал шарфы и бинты, закрывавшие голову и лицо, зрелище открылось мучительное. Один глаз был выжженый, мертвый. Другой светился, как красная звезда, что повисла над Брейсбриджем в последние дни жизни моей матери.

– Ты знаешь, кто я? – Он хрипло дышал, в груди что-то клокотало.

– Видел тебя, когда был маленьким. Моя мать, она… – Но я умолк, когда Человек-Картошка поднял руку в лохмотьях и указал обожженным пальцем на Анну.

– Я был твоим отцом, – сказал он.

Человек-Картошка схватил эмалированную кружку с чаем из моих рук и шумно вдохнул пар. Когда жидкость немного остыла, он стал лакать, как собака лакает молоко из миски. У него почти не было губ.

– То есть вы Эдвард Дерри?

– Нет, Дерри мертв.

– Но если вы там были, – проговорил я, – в тот самый день, когда остановились двигатели…

– Прошлое тоже мертво, – проворчал он. – Ты, девочка… – Залпом допил чай и махнул рукой. – Подойди ближе. Я не кусаюсь – видишь, у меня и зубов-то нет…

Анна поднялась с краешка стула. Она не дрогнула, когда его пальцы коснулись ее щеки, повернув лицо сперва к свету камина, а затем в другую сторону.

– Так похожа на Кейт… – Он издал булькающий звук. – И на тех, других. Ты же одна из чертовых фейри…

Он схватил ее за запястье и вывернул его так быстро, что Анна поморщилась. Изучил струп на месте стигмата, потом схватил прядь волос и притянул ее лицо к собственному, всматриваясь в ее зеленые глаза своим единственным красным.

– Но надо отдать тебе должное, хорошо замаскировалась. – Его изуродованный рот искривился. – Сдается мне, было правильным решением оставить тебя с той старой ведьмой в полуразрушенном белом доме. Разве ты смогла бы жить среди людей? – Он наконец-то отпустил волосы Анны. Окинул красноглазым взглядом меня и комнату, озаренную пламенем камина.

Анна моргнула, отпрянула и опустилась перед ним на колени.

– Сколько же в тебе горечи.

Он ткнул в меня своей чашкой.

– Где много горечи, так это в вашем чае – или он, по-вашему, сладкий?

Я положил еще ложку сахара.

– В таком доме… неужто пожрать совсем нечего?

На нашей кухне почти ничего не осталось, кроме лярда и сухарей. Человек-Картошка сгорбился, начал обсасывать то и другое, пуская слюни и бросая на нас подозрительные, опасливые взгляды. Чем больше он согревался у камина, тем сильнее от него воняло. Анна тихо сидела перед ним, наблюдая, сложив руки на коленях. Мы поняли, что Картошка пришел сюда не из-за великого