Зеркало времени - Майкл Кокс

Немного погодя сержант возвращается с письмом, найденным Баррингтоном на секретере миледи и адресованным ее рукой инспектору Альфреду Галли — последний тотчас отступает в сторонку, чтобы ознакомиться с ним. Дочитав, он кладет письмо в карман и знаком подзывает сержанта Свонна.

Они отходят от скопления слуг, взволнованно обсуждающих положение вещей, к освещенной свечами нише с портретом моих бабушки и деда. Я минуту назад вышла из своей комнаты и сейчас стою на лестничной площадке, откуда мне слышен происходящий между ними разговор.

— Все кончено, сержант, — произносит инспектор, похлопывая себя по карману. — Полное признание. Все в точных подробностях — тайные обстоятельства рождения старшего сына, история с миссис Краус и даже дело Картерета. Мистер Роксолл и его дядюшка оказались правы — миссис Галли тоже, благослови ее Господь! Вся каша из-за наследства. Сначала все делалось ради благополучия мистера Даунта, потом ради благополучия господина Персея. Остальное нам известно. Бедный Картерет выяснил, кто является настоящим наследником, и имел на руках доказательные документы. Это стало для него смертным приговором, хотя мне хочется верить, что они не замышляли убийства. И как вы думаете, сержант, кто же был обманутым наследником?

Сержант Свонн пожимает плечами с совершенно незаинтересованным видом.

— В таком случае я скажу вам. — Инспектор криво усмехается. — Эдвард Глайвер. Полагаю, сержант, это имя знакомо нам обоим, да и всему сыскному отделу. Эдвард Чарльз Глайвер. До сих пор разыскивается за убийство мистера Феба Даунта. История, прямо скажем, запутанная, но она уже близится к завершению. Все здесь. Подписано и датировано рукой миледи. Теперь нам осталось только найти саму миледи.

Они выходят из ниши, а я продолжаю спускаться по лестнице. В следующий миг Баррингтон по обыкновению бесшумно выскальзывает из-за зеленой двери, которой рано утром воспользовалась Эмили, отправляясь в свой последний путь к Эвенбруку.

— А, Баррингтон, — говорит инспектор старшему лакею. — Мне нужно еще разок перемолвиться с мистером Персеем Дюпором.

— Мистер Дюпор вышел из дома, сэр, — сообщает Баррингтон. — Почувствовал потребность подышать свежим воздухом. Он скоро вернется.

— Пожалуйста, дайте мне знать, когда он появится, — просит инспектор.

Лакей чуть заметно кланяется и бесшумно удаляется прочь.

Незадолго до одиннадцати — как раз в тот момент, когда прибывает мистер Роксолл и спрашивает меня, — по ступенькам парадного крыльца взлетает один из подручных мистера Маггза, потный и запыхавшийся, и с грохотом врывается в вестибюль.

— А ну-ка, Гарри Блумфилд, — сурово обращается к нему мистер Маггз. — В чем дело?

— Ее нашли! — задыхаясь, выпаливает мальчишка. — Там, у моста. Она утопла, прям в ночной сорочке!

Шумный вздох ужаса прокатывается по вестибюлю. Несколько женщин начинают плакать, мистер Покок забывается настолько, что падает в красное плюшевое кресло и обхватывает голову руками.

Мистер Маггз тихо присвистывает и трясет головой, потом отворачивается и чуть слышно бормочет: «Ну надо же, утопла. Как и сестра».

II

Месть времени

Эмили приносят обратно в дом, завернутую в спешно раздобытое покрывало, с накрытым лицом, и кладут на кровать, так и не разобранную с вечера. Когда мужчины со страшной ношей проходят через вестибюль, унизанная кольцами голубовато-бледная рука выскальзывает из временного савана, и одна из служанок падает в обморок.

Уже вызвали доктора Пордейджа, чтобы он сделал предварительное заключение о причине смерти, хотя всем и без него понятно, как ее светлость встретила свой конец. Затем прибывает мистер Трипп, привязывает своего скулящего терьера у парадной двери и, тяжело отдуваясь, поднимается наверх, дабы принести страждущим многословное христианское утешение в час испытаний.

Бедное тело Эмили, лежащее под мокрым, перепачканным в грязи покрывалом на огромной резной кровати, где она провела так много тревожных ночей, производит на меня ужаснейшее впечатление. Притворяться нет необходимости, из глаз моих льются совершенно неподдельные слезы, которые я не пытаюсь скрыть, но никто не утешает меня. Похоже, я стала совсем посторонней здесь теперь, когда узы близости с моей бывшей госпожой разорвались, и никто из группы людей, собравшихся у кровати, — а это Рандольф, его брат, инспектор Галли, сержант Свонн, доктор Пордейдж, пастор Трипп и мистер Баверсток, секретарь миледи, — так вот, ни один из них не обращает на меня ни малейшего внимания. Все, кроме Персея, переговариваются приглушенными голосами; он же стоит чуть поодаль от остальных, вперив недвижный взор в мертвое лицо матери.

Как он похож на Эмили, даже сейчас! Ее дивные волосы, которые я так часто расчесывала и укладывала, теперь спутаны и покрыты речной тиной; на щеке у нее темнеет неровная полоса засохшей грязи, похожая на запекшуюся рану, а на лбу — безобразный багрово-синий кровоподтек. Но странное дело, смерть стерла с ее лица следы возраста, и оно, несмотря на временные изъяны, кажется сейчас почти юным. Кожа гладкая и туго натянутая; все отметины горя и страданий, еще недавно явственно зримые, исчезли напрочь. Эмили больше не нужны примочки и пудра, чтобы скрыть то, что сотворило с ней время и разрушительное чувство вины, ибо она прекрасна в смерти своей, по-прежнему прекрасна.

Ее старший сын не смотрит на меня, даже не замечает моего присутствия, но все стоит оцепенело, уставившись на нее, словно скованный параличом. Лицо у него совершенно безжизненное — бледное и неподвижное, как у мертвой матери. Потом он бережно вынимает из-под покрывала холодную коченеющую руку, наклоняется и целует с такой нежностью, что я снова заливаюсь слезами.

Этот простой поступок невыразимо трогает меня, а когда Персей отпускает руку покойной и выпрямляется, я вижу слезы у него в глазах и понимаю, в какое горе повергла его смерть матери, такая страшная смерть. Но Персей переживает сейчас и другое потрясение — благодаря любезности инспектора Галли он один из всех присутствующих здесь джентльменов понимает истинный масштаб трагедии и всю меру позора и бесчестья, которые падут на дом Дюпоров.

Я смотрю на мистера Рандольфа, тихо разговаривающего с доктором Пордейджем и словно не замечающего страданий брата. Немного погодя, однако, он подходит к нему и утешающе кладет ладонь на плечо, но Персей раздраженно стряхивает ее и с размаху усаживается на диван, где сидит неподвижно, уставившись в черный зев холодного камина.

На меня по-прежнему никто не обращает ни малейшего внимания. Одна только мисс Аллардайс мельком замечает мое присутствие, но в своем глубоком расстройстве она в силах выдавить лишь: «О мисс Горст!..», а потом вынуждена удалиться, чтобы избавить себя от жуткого зрелища. Когда она покидает комнату, ко мне подходит мистер Рандольф.

— Наверное, вам тоже следует уйти, Эсперанца, — тихо говорит он. — Думаю, так будет лучше.

Голос у него по обыкновению добрый, теплый, участливый, но Рандольф со всеми так разговаривает, даже со слугами. Теперь я знаю, что в прежнем поведении молодого человека со мной не было ничего особенного, только неловкость и неуверенность, сопряженные с его неуклюжими попытками посвятить меня в свои чувства к Джейн Пейджет и неверно мной истолкованные. Он всегда любил другую, а я совершенно не понимала этого.

Рандольф берет меня за руку и ведет к двери. Он открывает передо мной дверь и улыбается. Никто не оборачивается посмотреть мне вслед.

Мистер Роксолл ждал меня в библиотеке, рассматривая древние документы, выставленные под стеклом.

Он приветствует меня мягким рукопожатием, но не произносит ни слова. Потом ведет меня в смежную комнату странной планировки, бывший рабочий кабинет профессора Слейка, а до него — мистера Пола Картерета.

— Скверная история, моя дорогая, — начинает мистер Роксолл. — Признаться, я не предвидел подобного конца, хотя следовало бы. Женщина несгибаемой гордости. Да, я должен был догадаться, что, потеряв все, она может сама вынести себе приговор и таким образом избежать законного суда. Но мы сможем вернуться — и вернемся — к этому разговору впоследствии, когда узнаем больше о том, что случилось и почему. Сейчас же я пришел обсудить с вами вопрос, касающийся вас, моя дорогая.

— Меня? О чем вы говорите?

— Думаю, вы меня понимаете, — с расстановкой изрекает мистер Роксолл, и я на миг вижу перед собой грозного прокурора, каким он был прежде. — Хорошо, — продолжает он, не дождавшись от меня ответа. — Несомненно, вы помните случай в Лондоне, когда вас преследовал слуга мистера Вайса, Артур Диггз. Но вы не знали, что я, чрезвычайно беспокоясь о вашей безопасности, ранее приказал своему слуге Джобсону незаметно сопровождать вас повсюду, когда вы покидаете Гросвенор-сквер. Джобсон шел за вами до Биллитер-стрит и там увидел, как вы заходите в дом некоего мистера Джона Лазаря, отставного судового агента. К несчастью, по вашем выходе оттуда он потерял вас в толпе, и я благодарю Бога, что вы в конце концов встретили своего друга мистера Пилгрима. Сейчас я уже не так уверен, что Диггз действительно намеревался причинить вам физический вред, но все равно ситуация была опасная. На следующий день я нанес визит мистеру Лазарю — он оказался приятнейшим, интереснейшим человеком и с великой охотой рассказывал о своей прошлой жизни, особенно о времени, проведенном на Мадейре двадцать с лишним лет назад в обществе некоего Эдвина Горста.