Самая страшная книга 2014-2025 - Ирина Владимировна Скидневская

открыл дверь к достижению цели. Ольга нужна была, чтобы действовать на меня умиротворяюще. А я смотрел, как она умирает, и сходил с ума.

Не знаю, сколько времени прошло. Мы не различали день и ночь, не видели света – кроме мельтешения болтающейся под потолком слабой лампочки. Рутины не было, но очень скоро я понял, что рутина – не самое страшное, что есть в этом мире. Мое тело постоянно чесалось, мышцы сводило судорогами, затекшие конечности болели так, что хотелось ползать по полу словно червь, чтобы хоть как-то распрямить их, пошевелить. Я перестал спать и много времени просто смотрел в потолок, прокручивая в голове прошлую жизнь.

Где-то я свернул не туда. Где-то влез не в свое дело и совершил много обидных ошибок. Теперь вот придется расплачиваться.

Через миллиард лет или через пару дней умерла Ольга. Ее тошнило кровью.

Глеб перестал приносить еду. Он появлялся только для того, чтобы залить в меня кислую серую воду. Нерастворившиеся круглые таблетки плавали по ее поверхности.

Как-то он сказал:

– Я никогда не убивал раньше и не приставал к детям. Только фотографировал, а потом разговаривал с фотографиями как с живыми. Но мысли были… разные, не очень хорошие. Отвратительные даже. Видишь, подготовил комнату. Но не решался. А потом появился ты со своей рутиной и острым желанием меня спасти. Ты был одержим идеей, и эта идея захватила меня тоже. Я понял, что каждый человек должен идти к своей цели, несмотря ни на что. Даже если эта цель отвратительная или выдуманная. Всегда ведь есть люди, которые двигаются к горизонту, зная, что никогда его не достигнут. Поэтому, наверное, я держу тебя здесь. Ты мой пример. Прихожу посмотреть, зарядиться энергией. Я уже почти решился. Еще чуть-чуть.

– Решился на что? – спросил я.

Глеб снова не ответил, а лишь разглядывал фотографии на стенах. И так все было ясно.

– Не трогай мою дочь, – попросил я. – Хотя бы дочь не трогай.

Он вышел, а я попробовал кричать. Ничего не получилось.

Еще через какое-то время Глеб зашел в комнату, неся на плече небольшой сверток. Он положил его на пол. Сквозь целлофан и тряпки проступили очертания детского тела.

– Я решился! – радостно сообщил Глеб. В его движениях чувствовалась одержимая суета. – Я раскрылся до конца! Теперь буду свободен и счастлив. Никакой рутины, никаких ограничений, только светлая цель впереди! Как у тебя с Маринкой и спасением человечества!

Он достал канцелярский нож и резкими движениями содрал с меня стрейч-пленку. Я заскрипел от боли, раскрылся, как бабочка, выбирающаяся из кокона.

– Ползи, ты мне больше не нужен, – сообщил Глеб и стал быстро сбрасывать с себя одежду. – Я не буду тебя трогать, друг. Ты много хорошего для меня сделал, открыл глаза на мир и все такое. Такие должны жить.

Я не мог пошевелиться несколько минут. Боль пронзала тело от шеи до кончиков пальцев на ногах. Глеб же стащил трусы и остался только в носках – его худое, костлявое тело блестело от пота в тусклом свете лампочки. Член стоял торчком.

Глебу не было до меня дела. Он склонился над свертком и стал разрывать его голыми руками.

Я перевернулся на живот и медленно пополз в сторону открытой двери, с трудом перебирая руками и ногами. Встать я не мог.

Сзади пыхтели и постанывали. Рвалась пленка.

Я хотел убежать, немедленно, добраться до выхода, постучать к соседям, позвать на помощь, вызвать полицию. Но я полз очень медленно. Атрофированные конечности сопротивлялись, мозг не успевал получать правильные команды. В меня будто воткнули миллион мелких иголок.

Перевалившись через порог, я замотал головой, пытаясь понять – куда ползти. Слева по коридору – входная дверь. Справа – кухня и вторая комната.

За спиной вспорхнул к потолку и тут же затих тонкий детский вскрик. Девочка. Вероника.

– Остановись! – закричал или подумал, что закричал я.

Глеб не ответил. Он радостно пыхтел и постанывал.

В тот момент я понял, что сделаю с ним. Прикую к батарее и отдам рутине. Пусть она сожрет его, мне не жаль.

Главное – добраться до кухни и схватить самый большой нож, который только найду.

– Остановись, слышишь? – продолжал кричать я, очень медленно двигаясь по коридору. Ноги волочились, как две сухие ветки.

Глеб не отвечал. Конечно, ему было не до этого.

Я рывком вполз в кухню и понял, что она пуста. Стены, обшитые звукоизоляцией, были оклеены фотографиями и черно-белыми распечатками девочек. Ни столов, ни стульев, ни какой-либо посуды, ни ножей или вилок.

В центре кухни лежала моя мертвая жена. Глеб притащил ее сюда, потому что знал, что я увижу. Раскрыл ее тоже, избавил от стрейч.

О, он отлично понял суть страха. Мои зубы стукнули друг о дружку. Рутина начала осыпаться мертвыми хлопьями со стен и потолка. Рутина умирала – мой страх был столь силен, что не оставлял ей шанса. Возможно, в этот момент я спас весь мир.

Но какой в этом толк?

Из глубины квартиры закричали, и на изломе крика Глеб зажал жертве рот.

Я развернулся, пытаясь совладать с телом. Начал ползти в обратном направлении. Больше не стояло выбора – комната или входная дверь.

Апокалипсис уже наступил, и, хотя я был спасителем человечества, мне все равно нужно было добраться до цели. Чтобы вцепиться зубами в горло Глеба.

Андрей Фролов

Всадница

Бледное забытье раскрошилось от окрика и громкого треска. Будто над ухом кликером щелкнули. Или сломали сухую ветку.

– Ай-ай, быстро почеши вон там, возле пальцев! – Танюха вздрогнула до того резко, что напугала. – Нет-нет, чуть ниже! Еще пониже! О-о, да, деточка, в самую точку!

Она счастливо засмеялась, а Олег мягко помассировал ее пальчики с покрытыми серым лаком аккуратными ноготками. Чуть сжал, извернулся поцеловать в теплое бедро, под самой штаниной легких домашних шорт.

– Щекотно! – Девушка хохотнула, шутливо щелкнула по макушке. – Но, знаешь ли, очень приятно, давай-ка вернемся к этому после фильма.

Да, приятно. Приятнее всего на свете. Сидеть вот так у телевизора – на полу перед креслом, уютно угнездившись между Танюхиных ног и уложив их себе на плечи и грудь, поглаживая и время от времени прижимаясь щекой к бархатистой коже бедра, – Олег мог бы круглые сутки. Наверное, он бы и всю жизнь так мог провести, будто верный сторожевой пес.

Теплые ноги невесты на плечах, приятный полумрак и дурацкая комедия дарили покой и уют, хоть урчи от блаженства. Он, в общем-то,