Темная любовь (антология) - Стивен Кинг

И тогда ты кладешь ленту в шкаф и ждешь, и ждешь, и ждешь, но ты слишком хорошо знаешь, что случилось, и не нужен больше унылый кассир порновидео, чтобы сказать тебе "Нету". Это конец, все позади, и ночью, когда ты стараешься заснуть, ты представляешь себе, как закончится следующая ночь, и следующая, как парад длинноногих богинь с тугими телами бросится удовлетворять любое твое желание, но их уже не будет, когда ты проснешься, готовый к трудам нового дня. Но следующая ночь проведена с Салли, а наутро, со смазанными тенями и пахнущим потом телом она говорит Делакорту об обязательствах, и следующую ночь он проводит один.

Потом Салли Кейт, которая любит компакт-диски Гарри Конника и хочет, чтобы ты надевал презерватив, потом новая помощница адвоката Алисон, а после Алисой — короткий разговор с партнером по менеджменту, который напоминает тебе правила фирмы в отношении сексуальных домогательств. Ты думаешь об Алисон, об ее обгрызенных ногтях, ее родинке на левом плече, и почему она не красит губы, когда ты случайно слышишь разговор о видеоленте. Пустой разговор, подслушанный в баре, полушепот у тебя за плечом, смешок среди обычных фраз, которыми завязывают знакомство, но ты сидишь в кругу деловых костюмов, говоришь о налоговых кодексах, и ты не можешь повернуться и переспросить, не можешь сказать ни слова. Потом ты даже сомневаешься, слышал ли ты что-нибудь. Ты пытаешься об этом не думать, но от этих мыслей не избавиться, они продолжают уверять, что это на самом деле. И немного проходит времени, пока ты видишь эти слова — или очень похожие — напечатанными. Газета городского андерграунда произнесла их громко и разборчиво в насмешливой напыщенной речи об отсутствующих звеньях американской культуры: пришельцы в Ангаре-18, пенис Диллинджера, мозги Дж. Ф.Кеннеди, липовая посадка на Луне, мертвые эстрадные певцы-наркоманы и — да — некоторые видеоленты.

Все это истинная ложь, материал для таблоидов, ток-шоу и пьяных разговоров. И все-таки: у тебя есть время, и у тебя есть деньги. Ты абонируешь почтовый ящик и даешь анонимные объявления здесь и там, и ждешь, и ждешь.

И долго ждать не приходится.

На письме штамп Рочестера, штат Нью-Йорк, но телефон принадлежит пригороду Питтсбурга. Ты не поверил, ты знал, что это фальшивка, мошенничество, но ты позвонил, и звонок заставил тебя задуматься, а за мыслью пришел голод, а голод был — о любви. И немного времени прошло, пока ты сказал "да".

Это была самая дорогая видеолента из всех, которые ты видел: двести долларов за просмотр и цена билета в Чикаго — почти две тысячи четвертаков. За эти деньги ты купил темную комнату в мотеле возле аэропорта, полукруг сидений, обращенных к телеэкрану, приземистый видеоплейер, на котором часы, подмигивая, показывали 12:00. Впервые ты видел ее не наедине с собой. Ты заплатил деньги какой-то тени и сел на ближайший стул. Опоздав на пять минут, прибыл человек постарше, чей-то дед, и он очень нервничал. Он громко кашлял и возился, поправляя на себе пиджак. Остальные двое были друзья, знакомые, сдвигающие все время головы, как заговорщики, в углу справа от тебя. Они были очень на тебя похожи и старались не встречаться с тобой глазами.

— Джентльмены! — произнес голос тени. — Прошу садиться.

Ты и без того уже сидел в тяжелой атмосфере сконфуженного ожидания, которое отделяло тебя от остальных убедительнее деревянных стен кабинки N7. Ты наклонился к телевизору и серой вуали на его экране, когда тень вставила кассету. И потом осталось только то, что ты умеешь лучше всего: смотреть.

Лента была без звука, хотя в комнате раздавались звуки резких вдохов, неизвестно, возмущения или желания, а изображение вертелось, размывалось, замедлялось и наконец обрело резкость. Оно было зернистым, четвертая, если не пятая копия, как сигнал от дальней телевизионной станции, передающей с другого конца мира, и была она черно-белой, снятой с одной точки, с высоты — несомненно, закрепленной на потолке камерой, глядящей вниз и чуть влево.

И она здесь. Она лежит перед тобой с закрытыми глазами и повернутыми вверх ладонями, так маняще раскинув ноги — голая. Ты щуришься, но выражение ее линь Разглядеть не можешь, но ты уверен, что это улыбка. Изображение прыгает — единственный монтажный стык, — и ты смотришь крупным планом на лист бумаги, официального вида документ, бланк с полями, отмеченными чернильными кружками и птичками, очертанием человеческого тела, написанными от руки словами и подписью. Коды и примечания ты оставляешь без внимания, глядя на ее имя: Шарлотта Прессман. Холодное и безымянное имя, холодное и безымянное, как ее труп.

Слова добираются до твоих губ, но тут картинка прыгает снова, и снова идет съемка той же неподвижной камерой, и теперь ты ее знаешь, знаешь каждый ее дюйм, эту серую с пятнышками кожу, опавшие груди, спутанные грязные волосы, и прозектор со скальпелем в руке начинает ее последний танец.

Стриптиз плоти. Разрез от левого плеча вниз, от правого вниз и удар лезвия по животу вниз — неровная буква Y. Руки берутся за складки кожи, и внешний слои плоти стягивается назад, открывая внутренность: полосы мышц, желтые подушки жира, мокрую кость. В вечной мерзлоте мужчина и металл пробивают грудную кость, прорываются внутрь и вынимают ее разбитое сердце. Опускается серебристая дисковая пила; когда она кончает работу, вынимаются по одному поблескивающие органы, их осматривают, взвешивают и записывают, и только слышен голос: "Поджелудочная, в норме, надпочечники, в норме, селезенка, в норме". Голос без интонаций, ровный, как гудок в телефоне, в норме, в норме, и он тянется глубже в нее, туда, куда не могли проникнуть языки и члены, и с каждым движением вынимает все больше и больше, пока от нее не остается только выпотрошенная туша. Но это, конечно, еще не все: быстрый проход скальпеля по горлу от уха до уха, и лицо ее стянуто назад, сморщенное и забытое, и снова вертится пила, срезая верхушку головы. Серую массу поднимают, взвешивают — в норме, в норме — и спектакль окончен. Наконец ты увидел ее всю.

Ты встаешь и уходишь, из комнаты, из мотеля, из Чикаго, и ты слышишь, как кто-то из оставшихся спрашивает о цене второго сеанса. Но нет такой цены, или тебе ее не уплатить: у тебя есть только четвертаки, и у тебя всегда будет она: без имени, без лица. Груда мяса.

Ты каждую неделю возвращаешься в Страну замочных скважин — первый месяц, потом два-три раза в неделю, теперь каждый день ты встаешь из-за стола и проходишь несколько коротких кварталов к этому крохотному форпосту, последнему из ему подобных в этом городе, и меняешь доллары на четвертаки и находишь дорогу в кабину, чаще всего в эту, счастливую кабину N7, и сидишь в темноте и смотришь в окно видеоэкрана и видишь голых женщин и мужчин, ты видишь, как они входят в раж, совокупляются, и в этом ничего нет для тебя, совсем ничего, только вытянутое лицо Делакорта отражается в стекле и смотрит на тебя.