Создатель эха - Ричард Пауэрс

Но Карин знала: она ведь и правда двинулась. Ее доконала неспособность ухаживать за Марком.

– Забудь, ерунда. Я сумасшедшая. Так что ты там о Барбаре говорил?

– У меня такое странное чувство. Будто я знаю ее голос. – Он встал и голышом подошел к окну. Отдернул занавеску и уставился на темный двор. – Очень знакомый голос.

Почему зима так не хочет уходить с Лонг-Айленда? Вряд ли ради пары изумительных картин, достойных попасть на открытки: изморозь на водяной мельнице, замерзший утиный пруд, молчаливые лебеди и одинокая цапля на белоснежном заливе Консайенс, стойко ждущие, пока снег не почернеет и не наступит настоящий безжизненный сезон. И явно не ради здоровья людей – уже несколько дней их атакуют крошечные, мокрые снежные иглы. Экономическая выгода тоже отпадает. Остается лишь непостижимое покаяние, стремление уцепиться за прежний свежий, зеленый мир.

– С головой бы ушел в эту бескрайнюю безвестность за городом, – сказал он Сильви за лично назначенным строгим завтраком из мюслей и соевого молока. – Там, где под покровом ночи раскинулись темные поля республики.

– Да, дорогой. Как скажешь. Сменим тему?

– Может, поехать преподавать в Аризону? Или стать приглашенным лектором в Калифорнии. Будем жить прямо через дорогу от Джесс. Или можем вместе выйти на пенсию. Лучший вариант. Купим ветхую ферму где-нибудь в Умбрии.

Сильви знала, что делать.

– Или можем просто умереть. Тоже способ со всем разобраться и решить все проблемы. – Она сполоснула тарелки в десять тысяч девятисотый раз за совместную жизнь. – У меня лекция в медицинском центре через семнадцать минут.

Она направилась в спальню одеваться; он глядел ей вслед. Какой ее видят незнакомые люди? Для своего возраста она оставалась довольно стройной, бедра и талия все еще выглядели непозволительно подтянуто, как в юности. За последние недели он проникся к Сильви невыносимой нежностью – результат едва не совершенного в Небраске косяка.

В ночь возвращения Вебер поделился с ней, почему поспешил домой. Выдал все без утайки – так уж было у них принято в браке с самого начала. Только правда могла спасти то настоящее, что они построили вместе. Вебер разделял идею, которую Блейк выразил в «Древе яда»: похорони фантазию, и она непременно взойдет. Вынеси ее на свет, и она погибнет.

Но промозглый воздух Лонг-Айленда не убил мысли, а, скорее, наоборот. Поделившись ужасной фантазией с женой, он убил что-то другое. Он все рассказал ей, как только они улеглись в кровать. Тело била болезненная дрожь – страшно было начать.

– Сильви? Мне надо тебе кое-что сказать.

– О-оу. По имени назвал. Дело серьезное. – Она усмехнулась, повернулась на бок и положила голову на согнутую руку. – Дай-ка угадаю. Ты влюбился.

Вебер крепко зажмурился, и она вздохнула.

– Не то что бы… – начал он. – Кажется, я вернулся в Карни отчасти потому, что, возможно, хотел еще раз

увидеться с женщиной, с которой я, сам того не осознавая, напридумывал целую гипотетическую жизнь.

Она продолжала улыбаться, как будто он только что произнес: «Итак, в бар заходит нейробиолог…»

– Предложение ты, конечно, знатно закрутил, Джер.

– Пожалуйста. Мне очень тяжело.

Улыбка стала натянутой. Сильви перевернулась на живот и смотрела на него так, словно он только что признался, что любит носить женское нижнее белье. С каждой секундой проблески профессиональной маски становились все четче. Сильви Вебер, основательница «Искателей пути». Лояльна до ужаса.

– Ты спал с ней?

– Нет. По-моему, я даже ни разу ее не тронул.

– Ага. Тогда у меня большие неприятности.

Он заслужил пощечину. Ждал удара. Но съежился и промолчал.

– Я же вас знаю, мужчина. Знаю это твое благородство. Какой ты идеалист до мозга костей.

– Но я… Я не хочу этих чувств. Поэтому сразу вернулся.

Она возмутилась:

– Сбежал, значит? – Но тут же устыдилась и умерила пыл. – То есть когда мы обсуждали вторую поездку, ты еще ничего не подозревал?

– Я… И сейчас-то не осознаю. Дело не в…

Он хотел сказать «похоти», но понял, что прозвучит так, будто он пытается отвертеться. Изворотливые слова в духе знаменитого Джеральда Вебера. Еще более отчаянная попытка создать непрерывную историю из хаоса.

– Сейчас я понимаю, что, вероятно, часть меня с нетерпением ждала еще одной встречи.

– То есть во время первого выезда ты не понял, что тебя к ней влечет?

Вебер задумался, прежде чем ответить. А когда заговорил, голос звучал отстраненно, словно доносился с потолка спальни.

– Не знаю, можно ли назвать то, что я вчера ощутил, влечением.

Сильви прикрыла глаза ладонями.

– Насколько все серьезно?

А насколько может быть? Три дня против тридцати лет. Сплошная загадка против женщины, которую он знал от и до.

– Не хочу, чтобы это вообще что-то значило.

Из-под ладоней Сильви текли слезы. Вебера всегда приводил в смятение ее плач. Плакала она редко и как-то отстраненно, почти абстрактно. Слишком вежливо, чтобы назвать рыданиями. Возможно, такое тихое горе – знак подлинной зрелости, психического здоровья. Но внезапно пришло осознание, что его всегда задевало такое бесстрастие в кризисные моменты. Из крепости брака, состоящей из обязывающей доброты и глупых игр в «мужчину» и «женщину», проблемы казались им глупостью; они никогда не понимали отчужденности других пар, но вот, наконец, их она тоже настигла. И Сильви беззвучно плакала.

– Зачем ты мне все это выговариваешь?

– Не могу допустить, чтобы это хоть что-то да значило.

Она сжала ладонями виски.

– Не потому, что хочешь меня ранить? Наказать за…

За что? За то, что нашла себя, самореализовалась в среднем возрасте, а он, наоборот, провалился? На ее лице вспыхнуло дикое выражение – она готовилась нанести ответный удар. Вебер понял, как жестока его любовь. И попытался объяснить.

– Я даю тебе… Я хочу…

Но Сильви, слишком быстро оправившись, резко вскочила, уселась на кровати, шумно выдохнула, как будто закончила серию упражнений, и похлопала ладонью по матрасу.

– Ладно. Давай, расскажи, чем тебе эта цыпочка так понравилась.

Новый проект по улучшению. Следующий шаг на пути к самообладанию.

– Как мне может… что-то в ней нравиться? Я ведь ничего о ней не знаю.

– Вещь в себе. Тайна, что ждет разгадки. Сколько ей?

Веберу желал прекратить разговор. Но таким было его наказание.

– Около пятидесяти, – ответил он, накинув десяток лет. Бессмысленная ложь – сорокалетнюю женщину ведь и так сильно молодой не назовешь – особенно после суровой правды. Да, Барбара моложе Сильви. Но возраст здесь ни при чем.

– Она тебе кого-то напоминает?

И его озарило.

– Да.

Аура человека, бегущего от жизни. Всегда на шаг впереди и вне. Кроткое притворство – то же, что и у одного автора трех книг. И безумие, скрытое под безупречной оберткой.

– Да. Кажется, я почувствовал с ней связь. Она напоминает мне меня самого.

Сильви вздрогнула, как от удара.

– Не понимаю.

Родственные души. Он прижал ладони к глазам, пока под веками не заходили зеленые и красные пятна.

– Что-то в ней зовет меня. Не понимаю только, что именно.

– Хочешь сказать, что не испытываешь к